Балтийцы (сборник) - Леонид Павлов

И когда подсознательный, инстинктивный расчет времени подсказал, что пути жизни и смерти разошлись, Палов и помощник одновременно бросили рулевому команду: «Отводи».

– Есть, отводи, – и «Север» покатился на свой прежний курс.

Молчали. Как-то сразу начало быстро стихать и теплеть. Внизу, под полубаком, пробили восемь склянок – четыре часа утра. На мостик поднялась новая смена. Лацис передал новому рулевому курс и начал спускаться с мостика.

– Подожди Лацис, иди сюда, – остановил я его помощник входя в рубку и знаком приглашая Палова следовать за ним.

– Ты почему, Лацис, положил руль лево на борт? – смотря в глаза рулевого, спросил он.

– По вашей команде, господин капитан, – был спокойный ответ.

– Когда ты увидел мину?

– Я мину вообще не видел, смотрел на компас, господин капитан.

– Какую команду и как ты ее слышал?

– Вы скомандовали громко, будто крикнули: «Лево на борт», господин капитан.

– Я такой команды тебе, Лацис, не отдавал и мины, до того, как сверкнула молния, не видел. Не командовал и господин комендант.

Рулевой немного побледнел, смущенно мялся:

– Не могу знать…

– И я не знаю, Лацис. Во всяком случае – спа сибо тебе. Иди.

Вышли опять на мостик. Точно благостная рука разорвала серый небесный покров. Утро наступало светлое и радостное. Ветер совершенно упал, быстро успокаивалось море. Будто оба устали от буйной, извечной борьбы и жажда отдыха приходила на смену стихийной ярости. Лучи восходящего солнца нежно играли на волнах, ласкали лица усталых моряков и окружали кольцом света возвышение на корме, совершая свой последний, бурный морской переход.

Смотря на корму, помощник задумчиво говорил:

– В то время на вахте стоял Захар Захарыч. На него вполне можно положиться. А вот какое-то беспричинное беспокойство не покидало меня, не уходил с мостика, словно кто-то внушал оставаться и ждать. Что ждать, почему ждать – не понимал, а вот ждал. К вам в рубку никто не входил, никто вас не будил, это я наверное знаю, да и не нужно было. Почему команду слышал только Лацис, странно как-то слышал? А вот не будь всего этого, быть может, и мы уже не существовали. Странно, но… ведь мы свидетели, что это было…

Прямо по носу появились на горизонте очертания берегов Крыма и вся освещенная солнцем, возвышающаяся над городом Керчь, гора Митридат. Через несколько часов, с приспущенным до половины флагом (на борту покойник), «Север» медленно вошел на Керченский рейд и отдал якорь.

К порту сейчас же подошел портовый буксир. С него передали приказание погрузить гроб на буксир и что командир порта требует к себе коменданта «Севера». Стрелою подняли и медленно опустили на палубу буксира большой ящик с гробом заботливого пассажира. Старый Яковенко, усердно помогавший при погрузке, снял фуражку и перекрестился:

– Царство ему Небесное, душевный, видно, был упокойник. Как сойду на берег, так и свечку поставлю за упокой его души.

– Смотри, Яковенко, – заботливо посоветовал сосед, – не пей горилки, пока свечку не поставишь, потом грошей не хватит.

– Не бойсь, – был мрачный ответ, – хватит и ему на свечку, и для тебя останется на фонарь.

С мостика буксира, медленно уходившего к берегу, Палов еще долго видел экипаж «Севера», рассыпавшийся вдоль борта. Многие стояли без шапок.

На другой день, пройдя Азовское море, перед заходом солнца «Северный» подошел к Мариуполю и, не входя в порт, стал на якорь. Он пришел принять войска для десанта на Анатолийское побережье Кавказского фронта. Теплый, тихий весенний вечер. Близкий холмистый берег весь зеленел бесконечными садами, среди которых белыми пятнами были разбросаны домики и мазанки. Это была уже подлинная Россия. Легкий ветерок с берега приносил ровный шум мирной и покойной жизни, и усталый «Север» как-то сразу успокоился и затих. С берега тянуло пряным ароматом цветущих садов и близких степей. Палов долго ходил по мостику, всматривался в берег и наслаждался чувством покоя после прошедших бурных дней. Потом вспомнил, что у него в кармане лежит недочитанное письмо, которое он получил еще в Батуме перед самым выходом в море. Сиреневый конверт, плотная бумага и знакомый мелкий, четкий почерк. Едва уловимый запах духов, тоже знакомых, как и пара далеких, милых глаз, вдруг взглянувших близко-близко.