Рим. Цена величия - Юлия Голубева

Первым опомнился Виниций.

– Приветствуем тебя, благородный Домиций! – несколько напыщенно произнес он. – Мы ожидали тебя, оставив одно из почетных мест.

– Могу ли я возлечь рядом с несравненной Клавдиллой? – напрямик спросил он.

Юния не удержалась, чтоб не расхохотаться. Друзилла, округлив в изумлении глаза, смотрела на эту сцену.

– О боги, – шепнула она возлежавшему рядом Фабию. – Я не узнаю Агенобарба! Девчонка совсем околдовала его!

– Конечно, мой Домиций! Ложе рядом со мной пустует, – без обиняков ответила Юния, спрятав усмешку. – Благодарю тебя за чудные цветы, они доставили мне искреннее удовольствие.

Бережно оправив тогу, Домиций возлег и, интимно наклонившись к уху Юнии, принялся нашептывать дифирамбы, не спуская с нее влюбленных глаз.

– А как Калигула смотрит на происходящее? – поинтересовался Ганимед у Персика. – Он так открыто соблазняет его невесту!

– Они уже сыграли с ним какую-то шутку у него на обеде. Но я ни у кого не могу добиться подробностей, – сказал Персик.

– Как ни странно, я тоже, – заметил Ганимед, – версий двадцать мне передавали, но все очень противоречивы.

– Надо будет расспросить или Юнию, или Ливиллу, но не при Домиции. Ему все нипочем, глаза его застилает любовный дурман, он не замечает ни насмешек, ни издевательств. Будто чем опоили его!

– О, Аполлон! Кажется, он собирается петь, – к ним нагнулась Друзилла.

Действительно, Домиций поднялся со своего ложа и принялся настраивать лиру, которая жалобно тренькала в его мощных ручищах. Сам он оглушительно покашливал, расправляя легкие. Все с немым ужасом наблюдали за ним.

Пользуясь всеобщим замешательством, Фабий Персик тихо поднялся со своего ложа и, многозначительно кивнув Друзилле, вышел из триклиния в перистиль. Она скользнула следом, легкая как тень. Фабия не было видно, она сделала несколько шагов, и он, неслышно выйдя из-за колонны, нежно обхватил ее тонкую талию.

– Пойдем в сад, моя ненаглядная. Я так истосковался по тебе, – шепнул Фабий.

– Но ведь льет как из ведра. Мы промокнем.

– Успеем добежать до беседки. Зато там нас не увидит никто.

Густой виноград защитил их от потоков воды, было тепло и уютно. И главное, темно. Друзилла прижалась к Фабию, чувствуя, как нарастает его желание. Он жадно целовал ее податливые губы, нетерпеливой рукой гладя упругую грудь. Девушка, шепча нежные глупости, в исступлении сорвала свой легкий наряд, оставшись обнаженной. Он, застонав от нетерпения, повернул ее спиной, она, сладострастно изогнувшись, схватилась руками за виноградную лозу, обвивающую беседку, и Фабий взял ее подобно тому, как сатир берет силой неосторожную нимфу.

Едва их страсти поутихли, как со стороны дома послышался громкий рев.

– О боги, что это? – в испуге спросила Друзилла, прижимаясь к Фабию.

– Кажется, Агенобарб запел, – невозмутимо произнес Персик.

– Ой, это нельзя пропустить! Скорее, помоги мне одеться.

За мгновение она натянула тонкую ткань, Фабий закрепил фибулу.

Перед входом в триклиний, не удержавшись, притянул ее к себе:

– Скажи, любимая, ты не будешь против, если я приду к тебе ночью?

– Посмотри в мои глаза, там ты прочтешь ответ.

Взор ее выражал безграничное восхищение и любовь. Он засмеялся и поцеловал прекрасные глаза.

В триклинии они застали следующую картину. Домиций возвышался над пирующими с лирой в руке. Он уже изрядно выпил, нос его покраснел, в рыжей завитой бороде блестели капли вина. Гней шумно вздохнул, набирая воздух, и опять заревел зычным басом. Присутствующие покатились со смеху. Одна Юния сохраняла мучительную для нее невозмутимость. Домиций заглушал даже раскаты грома. Он, не спуская с нее блестящих глаз, пел любовную песнь поэта Овидия, дополняя от себя фривольными замечаниями, отчего слушатели громко хохотали, а Клавдилла краснела.

Закончив «призыв влюбленного слона», как метко выразился Ганимед, Домиций протянул лиру Юнии, уступая ей свое место. Она в замешательстве взяла инструмент и встала, не зная, как поступить.

– О, становится интересно, – шепнула Друзилла Фабию.

Клавдилла уловила ее вызывающий взгляд. Поражение соперницы должно быть полным.

Лира, почувствовав нежные пальцы девушки, отозвалась мелодичным звоном. Опытной рукой Юния провела по струнам и запела. Те, кто не слышал ее ранее в Саллюстиевых садах, были поражены красотой ее голоса. Она выплеснула всю тоску по любимому, выбрав прекрасную песнь Сафо. Глаза девушек подозрительно покраснели, у самой Юнии крупные слезы катились по щекам, она оставила лиру и последний куплет уже спела без музыки, заставив прослезиться даже мужчин. Затем устало села, и некоторое время все молчали, потрясенные глубиной ее верной любви. Потом громкие аплодисменты долго не умолкали, но все просьбы спеть еще раз она вежливо и решительно отклонила.

Виниций подал знак, зазвучала нежная свирель. Домиций поднял оставленную лиру и громко сообщил, что отныне ни одна рука не коснется инструмента после того, как сама божественная Юния трогала эти струны. Все рассмеялись. Рабы подали новую перемену блюд, вышли гибкие танцовщицы, финикиянки с тонкими фигурками. Друзилла не сводила глаз с Фабия, голова ее кружилась от любви и вина. Он же был занят беседой с Юнией, Клавдилла расспрашивала его о Гае, о коллегии арвальских братьев, рассказывала о своем визите на Капри. Лициний уже спал, бесцеремонно раскинувшись на своем ложе. Виниций, наклонившись к супруге, что-то шептал ей на ушко, поглаживая нежную ножку. Красавец Ганимед, обняв гибкий стан одной из танцовщиц, медленно раскачивался с ней под мелодию свирелей.

Неожиданно громкий шум переполошил пирующих. Крики рабов доносились из атриума, все вскочили со своих мест. В атриуме они застали Калигулу верхом на Инцитате, обоих в грязи с ног до головы. Особо не церемонясь, едва рабы открыли ему ворота, Гай прямиком заехал в дом на коне.

– Приветствую всех! – весело кричал он. – Гроза кончилась, и я решил навестить свою невесту!

Обрадованная Юния кинулась к нему, Гай легко спрыгнул с коня, они обнялись на глазах у всех.

– Фу, какой ужас! – брезгливо сказала Друзилла на ухо Персику.

Юния безнадежно заляпала грязью свою нежно-голубую тунику и прекрасные волосы. Однако она, не обращая на подобные мелочи ни малейшего внимания, жадно целовалась с женихом, вытирая ему лицо своей тонкой муслиновой шалью. Инцитат тыкался умной головой между ними, по-своему радуясь благополучному завершению опасного пути. Наконец они опомнились.

– Ливилла, дорогая, прикажи приготовить теплой воды. Гаю Цезарю с дороги надо помыться.

– И пусть позаботятся об Инцитате и о преторианцах. Я обогнал их, – сказал Калигула, поглаживая холку прекрасного коня.

– Ты голоден? – спросила Юния.