Романовы. Творцы Великой Смуты - Николай Коняев

Бывают чудные минуты,

Отрады полные святой,

Когда небесной лиры звуки

Как бы беседуют с душой.

И так благодатно было перечитывать в сосредоточенной молитвенной тишине музейных комнат «Келейные записки» матушки Таисии, что, отрываясь от книги и разглядывая быструю воду, несущуюся за окном, не всегда и замечался переход от книги к реке, от морщившейся на мелководье Мете назад к страницам книги…

«Денежные мои финансы все оставались на руках моей матери, которая весьма часто посещала нас; только зарабатываемые мной уроками деньги составляли мою собственность, которую я ей не отдавала и расходовала по своему желанию. Даже процент с капитала, оставленного мне дедушкой, мне она не давала, вероятно, употребляя его на наше же содержание, да мне и в голову никогда не приходило спрашивать о сем. А с меня-то, наоборот, спрашивали отчет даже в моих трудовых деньгах, которые, впрочем, у меня никогда не были подолгу. Сама же мать моя с раннего моего возраста приучала меня быть доброй и отзывчивой к бедным, помогать им хотя бы и последним, и это привилось мне, как оказалось, с первых же дней моей самостоятельной жизни; но тут она стала меня за это преследовать и запрещать давать милостыню, с каковой целью и не давала мне в руки денег. Но потребность души находила для себя исход: нередко, видя в лохмотьях и рубище нищих детей и женщин, я приводила их к себе в дом и отдавала свои платья и белье; хотя и старалась все это сделать потихоньку от всех, но как-то все узнавалось, и мне доставалось от матери и выговоров, и укоров»…

Отрываясь от «Записок», подолгу можно было смотреть на завивающуюся в белые буруны воду. Стремительное течение Меты подхватывало эти завитки и несло вниз, постепенно разглаживая их…

«Никогда не забыть мне один, между прочим, следующий случай.

Прибыл к нам в Боровичи с Афона иеромонах-сборщик с ковчегом с частицами святых мощей (отец Арсений); сбирая по городу, по домам, пришел он и ко мне; я не имела дать ему денег, кроме разве безделицы, и, не долго думая, вынула из ушей серьги и, подавая их ему, просила принять на украшение какой-либо иконы или куда пригодятся.

Этого не видал никто, и я предполагала, что так дело и кончилось. Вдруг, когда приехала мать моя из усадьбы, совершенно неожиданно спросила меня, указывая на мои уши: «А где же, Машенька, твои серьги?»

Я ответила, что сняла их и убрала в комод, она приказала их показать ей; я стала рыться в комоде, ища, чего там не было, и, наконец, сказала, что не помню, куда убрала.

Тогда она строго обличила меня во лжи и заключила страшными словами: «А чтобы ты не вздумала и еще раз проделать такую же жертву, пойди сейчас же, разыщи монаха и возьми свои серьги, сказав, что я этого требую, – ты еще молода и неразумна, не умеешь распоряжаться своими вещами».

Можно себе представить, каково было для меня это приказание; но делать было нечего: я пошла по улицам города, впрочем, не только не разыскивая монаха, но даже избегая встречи людей, ибо у меня беспрестанно навертывались слезы, и при первом слове я готова была разрыдаться.