Я был похоронен заживо. Записки дивизионного разведчика - Петр Андреев

У стола стояла высокая, лет тридцати пяти, женщина в халате и чистила картошку. И тут же на стуле сидел годовалый ребенок. Нам было предложено раздеваться и ложиться в постели. Постели были в разных комнатах. Хозяйка объявила, что, пока мы спим, она купит причитающуюся ей по карточкам водку. «И тогда будет все…» – сказала она и убежала. «Приказ» мы выполнили, но долго лежать не смогли. Сон не шел. Во-первых, нас беспокоила самовольная отлучка, а во-вторых, на нас напали полчища клопов. Быстро оделись и, доложив второй хозяйке, что мы очень торопимся, покинули гостеприимный дом. Надежды хозяйки не оправдались. Можно представить разочарование вернувшейся домой молодой женщины.

Хочу коснуться вопроса о нашем отношении к поступкам женщин. Мой приятель был старше меня на четыре года, был женат и имел ребенка. На фронт он пошел в начале войны. Наши койки в Доме отдыха стояли рядом. Мы много говорили о довоенной жизни. Говорить о войне никому не хотелось. Да и после войны десятки лет о войне говорить было не принято. Так вот Николай, по профессии агроном, очень много говорил о ботанике, о сельском хозяйстве. Его любимая тема – как поднять урожайность зерновых. Не обходили в разговорах и женщин. У него был в этом деле опыт, и он много рассказывал о своих отношениях с женщинами в свои студенческие годы и уже женатым. При этом никогда не отзывался о них негативно. Много говорил о жене, характеризуя ее самым лучшим образом. Но это было до вышеупомянутых мною эпизодов. После них Николай свое мнение о женщинах изменил. Он стал все чаще о чем-то задумываться, а то, вдруг обрывая совершенно другую тему разговора, говорил: «А ведь и моя жена может вести такой же образ жизни…»

Десять дней пролетели незаметно, но их было достаточно, чтобы научиться курить и приучиться к комфорту пятнадцатикоечного теплого общежития с чистыми простынями и сну без сапог и шинели. Не меньше недели, вернувшись в часть, пришлось опять привыкать к холодной сырой землянке, земляным нарам и сну вповалку, не снимая сапог и фуфайки или шинели.

После непрерывных наступательных боев, больших переходов и потерь тихую жизнь в обороне мы считали раем. Выполняли охранную службу и углубляли знания по специальностям, ну и, конечно, изучали марксизм-ленинизм. По каждому слову вождя – два часа занятий. Потерь в войсках не было. Артиллерийские дуэли не велись. У нас был жесткий лимит на боеприпасы, а редкие артналеты и одиночные обстрелы нашей обороны немцами успехов не имели. Мы хорошо окопались и не демаскировали себя. Помню только один случай, когда на немецкой стороне в непосредственной близости от окопов появилась автомашина. Одна наша батарея открыла огонь и разбила ее. Постоянную же работу немецких пулеметов мы в расчет не брали, да и результатов они не имели.

Как-то командир дивизиона, вернувшись из штаба полка, вызвал к себе начальника разведки дивизиона капитана Бенедиктова и приказал провести разведку с целью взятия «языка». Разведку было приказано провести помкомвзвода разведки старшему сержанту Митягову.

Несколько суток, не отрываясь от стереотрубы, изучали передний край противника. Искали уязвимое место. Остановились на одном блиндаже в системе траншей. Лощинка позволяла незаметно подползти к проволочному заграждению, да и расположено оно было подальше от немецких окопов. Дождавшись безлунной ночи, группа из 8 человек в белоснежных маскхалатах с обмотанными бинтами автоматами двинулась в путь. Все, затаив дыхание, ждали результата. Все тихо. По расчетам, группа уже должна быть на месте. Но вот автоматная очередь. Осветительные ракеты и очереди трассирующими пулями с обеих сторон. Разведка вернулась ни с чем. К счастью, и без потерь. Митягов рассказал, что проволочное заграждение разрезали удачно. Немцы всегда вешали на проволочное заграждение пустые консервные банки, которые при малейшем прикосновении к проволоке звенели. В этом случае сигнал не сработал или часовой зашел погреться. Группа захвата вплотную подползла к траншее. Оставалось только преодолеть бруствер окопа, но часовой у блиндажа открыл автоматный огонь, и ничего не оставалось, как отходить под защитой огня группы прикрытия.

Я уже упоминал, что наши и немецкие траншеи были расположены так близко, что немцы из своих окопов ежедневно сообщали нашим солдатам, чем их будут сегодня кормить. Они знали звания и фамилии всех командиров подразделений, стоявших перед ними, и, как бы хвастаясь, часто об этом говорили нашим солдатам. Солдаты так долго близко и мирно стояли друг перед другом, что стали пользоваться полным доверием. И как-то ночью произошло невероятное. Ночью часовые переднего края, наш и немецкий, договорились и поменяли автомат на шапку-ушанку.

Первым выполз на середину расстояния между окопами немец, положил свой автомат и ушел обратно в свои окопы. Затем наш солдат таким же образом доставил туда ушанку и, забрав автомат, вернулся назад. Так рассказал сослуживцам утром наш герой, очевидно думая, что сделал доброе дело, ни за что ни про что приобрел автомат. Но дело обернулось другой стороной. Солдата увели в особый отдел, и в роту он больше не вернулся.