Воин эпохи Смерша - Анатолий Терещенко

– Арестовали за то, что работала в Германии, – плакала жена Николая.

– Где тебя задержали фашисты?

– Во Львове… на окраине города… и отправили к немцам… Под Берлином работала на заводе…

– А где Аннушка?

– Она погибла при эвакуации… Нашу колонну обстреляли бандеровцы, – послышались вопли вперемешку с рыданиями, а затем с долго не прекращающимся кашлем. – Я ее похоронила в кювете перед арестом.

– Выгляни, пожалуйста, в окно, – громко вскричал Николай, пытаясь перебить привокзальный гам.

– Не могу, не подпускают… тут очередь…

Майор с досады сплюнул из-за дикости обстановки. Он понимал, что освободить ее, а тем более задержаться на станции долго не может – его ждет служебный эшелон. Он едет с одной войны на другую.

Вдруг она прощебетала:

– Коленька, я тебя вижу…

Он подбежал и стал вглядываться в одну из многочисленных пробоин, оставленных то ли пулями, то ли осколками. Он просунул в колючее и занозистое отверстие указательный палец, чтобы поздороваться. И вдруг он почувствовал, как кто-то его сначала погладил, а потом стал страстно целовать.

– Надюша, я найду тебя, обязательно найду и освобожу!..

Он с трудом выдернул из отверстия пораненный многочисленными занозами палец. Майор еще что-то теплое и приятное сказал своей супруге и вдруг, отбежав немного в сторонку, в окошке наконец увидел лицо Нади – видно, сердобольные женщины уступили ей место, чтобы она полюбовалась и попрощалась со своим Николаем.

Они оба плакали…

Раздался протяжный паровозный свисток. Вагоны с арестантами вдруг громко и раскатисто захлопали и залязгали стальными буферами во время «натяжки» состава. Потом локомотив проголосил вторым коротким гудком, легко тронулся с места и медленно потянул куцый эшелон, шипя белыми клубами пара, вырывающимися откуда-то из-под бегунков – передней пары колес, – и, сердито оглашая пристанционное пространство громкими выхлопами сизого дыма из короткой трубы, понесся вдаль, набирая скорость.

Он увозил зэков в неизвестность, увозил в страну с нарами, обилием колючей проволоки, охранниками и собаками. Николай некоторое время шел быстрым шагом за вагоном, чтобы лучше слышать голос жены, попавшей в неволю. Махал ей ладонями. Потом он побежал за вагоном, бежал до тех пор, пока не пришло понимание – соревнование в таком беге бесперспективно, как у того есенинского жеребенка, который соревновался с поездом.

Шуреповы поняли все.

Александра заплакала, а Александр, когда-то читавший и заучивавший стихи Есенина, вдруг вспомнил одно из стихотворений поэта.

Именно в момент гонки майора за поездом Шурепову внезапно пришли заученные на память слова великого российского поэта Сергея Есенина, которого они всегда почитали с Александрой и на которого в начале тридцатых годов ополчилась вся либеральная интеллигентная шушера с дремучей беспросветной ненавистью ко всему корневому, православному и патриотичному. И он прошептал для себя большой отрывок из этого произведения, касающийся увиденного: