Воин и дева. Мир Николая Гумилева и Анны Ахматовой - Ольга Черненькова

«Четки» вышли, когда, как считала Ахматова, закончилась кампания по уничтожению акмеизма. К апрелю в Цехе поэтов назрел окончательный раскол. Городецкий вызывающе скандален, что неприемлемо для Гумилева. Растут разногласия, и синдики окончательно расходятся. Чего стоит высказывание С. Городецкого в майском письме к Г. Чулкову: «Вчера видел Ахматовых. М-ме отощала зело, и челка до губ отросла». Мелочно, неблагородно, пусть и в приватной переписке.

Ахматова и Мандельштам не раз высказывались, что пора закрыть Цех. На одном из собраний в редакции «Северных записок» они написали шутливое прошение о закрытии Цеха. Ахматова подделала все подписи, и они подали прошение Городецкому. Тот основательно разозлился. Он наложил резолюцию: «Всех повесить, а Ахматову заточить пожизненно – Малая, 63» (то есть в доме Гумилевых). Это, конечно, была шутка, но сквозь нее проглядывала неподдельная злость.

Да, период братства, юношеского энтузиазма, товарищества позади. Между тем Гумилев, высоко оценивший новый сборник Ахматовой, в мае напишет статью в «Аполлоне» в рубрике «Письма о русской поэзии». Неподкупный Гумилев никогда не кривил душой, и здесь он точен и строг в положительной оценке стихов жены.

Однако ее могло обидеть следующее замечание строгого критика: «Как у большинства молодых поэтов, у Анны Ахматовой часто встречаются слова: боль, тоска, смерть. Этот столь естественный и потому прекрасный юношеский пессимизм до сих пор был достоянием “проб пера” и, кажется, в стихах Ахматовой впервые получил свое место в поэзии. Я думаю, каждый удивлялся, как велика в молодости способность и охота страдать». По сути, Гумилев-критик не может примириться с мелодраматичностью стихов Анны. Говоря о юном поэте, постигающем красоту боли и смерти, он прибегает к общему для них с Ахматовой образу андерсеновского гадкого утенка, который превратится в лебедя, когда сможет радостно принять все стороны мира. Сам поэт в свое время проделал этот путь.

Могло ее обидеть и замечание, что людям, которым не суждено дойти до такого превращения, книга Ахматовой покажется волнующей и дорогой. То есть, по сути, называет ее «Четки» стихами для инфантильного, незрелого читателя.

Однако он отмечает, что в этой книге «обретает голос ряд немых до сих пор существований – женщины влюбленные, лукавые, мечтающие и восторженные говорят, наконец, своим подлинным и в то же время художественно-убедительным языком. Та связь с миром, о которой я говорил выше и которая является уделом каждого подлинного поэта, Ахматовой почти достигнута, потому что она знает радость созерцания внешнего и умеет передавать нам эту радость». «Я научила женщин говорить», – скажет сама Ахматова в 1958 году.

Наиболее значительным в поэзии Ахматовой Гумилев считает стилистику: поэтесса почти никогда не объясняет, она показывает. Он выделяет неожиданную цветовую гамму в «Четках», довольно редкую в поэзии: в основном желто-серую. Эпитеты здесь, по мнению критика, подчеркивают бедность и неяркость предмета. «Ахматовой, чтобы полюбить мир, нужно видеть его милым и простым». Отмечает он и особенности ритмики Ахматовой: для нее характерны слабость и прерывистость дыхания. Четырехстрочная строфа, которой написан почти весь сборник, слишком длинна для нее. Гумилев советует поэтессе «выработать строфу, если она хочет овладеть композицией».

И завершается статья следующими рассуждениями: «По сравнению с “Вечером”, изданным два года тому назад, “Четки” представляют большой шаг вперед. Стих стал тверже, содержание каждой строки – плотнее, выбор слов – целомудренно скупым, и, что лучше всего, пропала разбросанность мысли, столь характерная для “Вечера” и составляющая скорее психологический курьез, чем особенность поэзии».

Только однажды Гумилев выступил в печати с критикой стихов жены. Статья эта получилась не однозначно хвалебной, а честной и бескомпромиссной, как всегда. Может быть, чуть строже, чем нужно, чтобы не вызывать в свой адрес нападок и обвинений в протежировании.

В преклонном возрасте Ахматова со смехом рассказывала А. Найману о Гумилеве:

– Он говорил, что вся моя поэзия – в украинской песенке: