Матильда. Тайна Дома Романовых - Наталья Павлищева

В Санкт-Петербурге траур, в России траур, не шли представления в театрах, не блистали ложи, не звучала веселая музыка.

Но все же были места, где и играть на музыкальных инструментах приходилось, и петь, и даже танцевать. Балеринам нельзя простаивать, потерять наработанное годами тяжелого труда легко, восстановить трудно, потому за закрытыми окнами и плотно задернутыми шторами звучала музыка и шли репетиции. По крайней мере, у палки балерины стояли ежедневно по несколько часов – нельзя терять время, пока нет спектаклей, можно отработать технику.

Из-за закрытых окон и включенных через одну люстр, а кое-где и вовсе только дежурного освещения в Мариинском театре царил полумрак и было тоскливо.

Тем удивительней оказалось появление Ивана Карловича в сопровождении неизменного ассистента с его роликовыми коньками. Виктор замешкался с переобуванием и с трудом догнал своего патрона, порхавшего по коридору почти вприпрыжку.

– Зажечь свет!

Служитель, глядя вслед директору, недоуменно пожал плечами: чего это он в траур-то?

Из репетиционного зала, то и дело перекрывая звуки фортепиано, доносился голос мсье Фуке:

– Плие, мадемуазель… релеве… ронд де жамб ан лер…

Внезапно мелодичный тон сменился визгливым:

– Ан лер, мадемуазель!

Француз подскочил к одной из балерин:

– Мадемуазель Носкофф не знать ронд де жамб пар тер и ронд де жамб ан лер? Выше нога! – Фуке принялся крутить рукой в воздухе: – Релевелян, тогда крутить!

Когда он отошел к концертмейстеру, чтобы пожаловаться на «ленифф девис», а вернее, исподтишка хлебнуть из небольшого графина на столике у фортепиано (все знали, что в нем), Носкова Анна, стоявшая у палки рядом с Матильдой, прошипела:

– У меня всегда подъем ноги прекрасный был! И вовсе не пар тер я крутила, а в воздухе. Придирается ведь.

Кшесинская дернула плечом:

– Не обращай внимания. Он никто, так… репетиторишка.

– Да, к тебе он не придирается…

Матильда усмехнулась:

– Пробовал однажды про подъем сказать, я гранд батман сделала, причем так, что ему выбираться из-под моей ноги с поклоном пришлось, и поинтересовалась, мол, так релевелян выполнять или еще выше. Отстал.

– Да не потому он от тебя отстал… – пробурчала Анна.

Ответить Кшесинская не успела, в зал почти ворвался Иван Карлович, что-то весело напевая. Балерины недоуменно переглянулись: петь в траур? Что это с ним?

У первого же окна Иван Карлович попытался рывком распахнуть шторы. Тяжелая ткань поддалась не сразу, ему на помощь бросился ассистент, из-за спешки потерял равновесие и повис на шторе, смешно перебирая ногами в своих роликах.

Балерины невольно прыснули, а Фуке, громко икнув, выдавил из себя недоуменное:

– Ифан Карлофич! Што случить?

Тот вышел на середину зала и пропел:

– Траур отмени-или! Наследник женится!

Прозвучало так, словно это его, Ивана Карловича, личная заслуга. Никто не обратил внимания на то, что Николая Александровича по привычке именуют наследником, хотя он уже Его Императорское Величество.

Балерин наконец прорвало, все разом зааплодировали, кто-то бросился на помощь ассистенту – срывать порядком надоевшие траурные занавеси с зеркал, раздвигать остальные шторы, убирать темные гирлянды цветов… В зале вдруг вспыхнула давно не горевшая люстра, сразу стало уютно и даже празднично.

Императора Александра III и ныне вдовствующую императрицу Марию Федоровну в Мариинском любили – его за добродушие по отношению к балетным, ее за элегантность и жизнерадостность, – но жизнь продолжалась, и в ней хотелось чего-то веселее траура.