Обыкновенный спецназ. Из жизни 24-й бригады спецназа ГРУ - Андрей Бронников

Наступила осень. В армии она приходит не с началом сентября, а только после окончания проверки и получения молодого пополнения. Штурмовщина перед сдачей военных дисциплин нас вновь не коснулась, но зато предстояло своевременное завершение построенных объектов – новой казармы и шестнадцатиквартирного жилого дома.

В тот день ответственный за новую казарму старший лейтенант Старченко заступал в наряд и ушёл пораньше. Я должен был лишь изредка заглядывать на объект для общего контроля. Вот и зашёл. Там уже, заложив руки за спину, прохаживался подполковник Астахов. Он что-то недовольно разглядывал под потолком. Бойцы по причине присутствия замкомбрига трудились с удвоенной силой. Астахов повернулся в нашу сторону и громко скомандовал:

– Ну, ты, недоносок сраный! Иди сюда!

Я посмотрел по сторонам, чтобы определить, кто же из солдат ему понадобился и чем так не угодил. На меня сочувственными взглядами смотрели бойцы. Странные предчувствия охватили меня и тут же подтвердились:

– Ты, ты, старший лейтенант, – продолжал оскорбления подполковник.

Я сделал два шага в его сторону и представился:

– Старший лейтенант Бронников.

– Тьфу, бл… я тебя со Старченко перепутал, – надменным тоном продолжил Астахов и тут же вышел. После его ухода возникла неловкая пауза.

– Товарищ старший лейтенант, мы знаем, что он мудак, – попытался выразить своё уважение ко мне кто-то из старослужащих. Что я мог ему ответить? Даже любитель поиздеваться над младшими офицерами «Федерико Аморалес» не опускался до таких солдафонских выходок. В спецназе я не помню, чтобы подобное бывало. Ни до, ни после этого инцидента. Каждый из старших офицеров вполне понимал, что вся тяжесть выполнения боевых, даже самых невероятных и опасных, задач лежала на командирах групп, и относился к этой категории с уважением, хотя и не особо церемонились в случае, выдавая нагоняй.

Для меня в тот момент оказалась более важной реакция моих подчинённых. Она выразилась в моральной поддержке, а могло быть и злорадство. В другой раз момент истины наступил, когда я случайно услышал разговор двух бойцов:

– Сегодня напьемся?

– Давай, а кто ответственный по батальону?

– Бронников.

– Не-а. Тогда завтра. Завтра будет лейтенант «Имярек».

Тогда я понял, что уважаем, а это дорогого стоит. Я помню всех своих солдат и точно знаю, что они свой долг перед Родиной выполнили в целом честно и сполна.

Отношения между офицерами и солдатами во многом основывались на доверии. Рядовой разведчик был не только подчинённым, но членом команды под названием «разведгруппа специального назначения». В повседневной службе доверие оправдывалось не всегда, в боевой работе – без исключений. Нередко командир группы, роты, а то и комбат обращались к бойцу по имени, но тот же солдат за скотский поступок мог и по зубам получить.

Показателен случай, когда старший лейтенант Серветник поймал своего солдата Салахова пьяным.

– Что пил?

– Брагу.

– В чём ставил?

– Во фляжке.

– Неси.

Принёс раздутую двадцатилитровую канистру. Ясно, что пил не один, но остальные не попались. Серветник принялся долго и нелицеприятно отчитывать Салахова. Тот слушал, слушал, а потом и говорит: «Товарищ старший лейтенант, дайте мне лучше пару раз по морде, да я пойду». На том и порешили.

С началом учебного периода были сформированы ещё два отряда разведки. Один из них остался кадрированным, или «портфельным». Оба по бумагам считались отдельными воинскими частями и имели свои номера. Соответственно, были укомплектованы офицерами и солдатами. Для этого и предназначалась новая казарма. Так же были заселены 16-квартирные дома.

Прапорщик Паздников, как только появился в части, тут же получил прозвище – производное от его фамилии, в которой вторая буква была заменена на «и». Как говорится, ничего личного или обидного в этом не было. Таков был циничный армейский юмор. К тому же новообразованное слово на нашем жаргоне вовсе не считал ругательным. Было у него ещё одно прозвище – «жопа». Так уж получилось, что на прыжках, опускаясь на парашюте, он задницей сломал ограждение пункта управления прыжками. Парень он был толковый, подлостей не совершал, а поэтому все его уважали. Ещё он был заядлым охотником.

Охота была ещё одним – самым здоровым – из немногих развлечений. Благо, для этого не надо было прикладывать особых усилий. Достаточно выбраться на противоположный, лесистый склон «долины смерти» за боровой дичью. На озерцо долины Алакой – за водоплавающей. В зимнее время комбриг выделял машину для организованной, коллективной охоты на диких коз, а частенько ездил вместе со всеми и сам. Те, кто не баловался с охотничьим ружьём, ехидно похахатывали: «разве это охота? Вот когда ей охота и ему охота – вот это охота!» Но в этот раз охотничье ружьё имело другое предназначение.

Всё началось со скандала в квартире прапорщика Карецкого, который жил в этом же подъезде, только на первом этаже.

– Убью, сволочь! Тварь! – орал прапорщик, и его вопли сопровождались грохотом падающей мебели, звоном разбитой посуды и дикими криками жены.