Легендарный Корнилов. "Не человек, а стихия" - Валентин Рунов

Что касается обвинения генерала Корнилова в измене при наличии эвентуального умысла, то комиссия полагает, что такое могло бы иметь место при условии фактического ослабления им фронта взятием с него войск для внутренней борьбы в Петрограде и оставления им армий без оперативного руководства в последних числах августа.

При исследовании этого вопроса оказалось: для направления на Петроград были предназначены 3-й конный корпус и Курляндский уланский полк; гарнизон Могилева был усилен Корниловским ударным полком и двумя Польскими легионами. Из имеющихся в деле официальных документов видно, что 3-й конный корпус был двинут к Петрограду по требованию Временного правительства; Корниловский ударный полк был взят не с фронта, а с тыла из Проскурова во время его укомплектования;

Польские легионы взяты также с тыла, а уланский полк, по имеющимся сведениям, посылался по указанию управляющего делами военного министерства Савинкова.

Что же касается вопроса об оставлении армий без оперативного руководства, то такое руководство продолжалось непрерывно, за исключением Румынского фронта, который 30 августа сам прервал связь со Ставкой по распоряжению военно-революционного комитета этого фронта. Таким образом, для обвинения генерала Корнилова в измене не имеется данных.

Вторым основанием для предания генерала Корнилова военно-революционному суду могло бы быть обвинение его в явном восстании…

Как видно из положения 110-й статьи в Воинском уставе о наказаниях, находящейся в главе о нарушении воинского чинопочитания и подчиненности, – статьей этой предусматриваются нарушения, направленные против воинской дисциплины. Хотя, согласно 20-й статьи Положения о полевом управлении войск в военное время, Верховный главнокомандующий и находится в исключительном и непосредственном подчинении Временному правительству, однако, комиссия полагает, что это подчинение является только политическим, и дисциплинарных отношений – в смысле воинском – между ними не существует. Такой взгляд подтверждается и самим наименованием «Верховный главнокомандующий».

Таким образом, действия бывшего Верховного главнокомандующего генерала Корнилова, направленные на изменение существующего государственного строя в России и на смещение органов Верховной государственной власти, должны быть квалифицированы не по 108-й статье Уголовного уложения, а по 100-й статье Уголовного уложения (Речь идет о насильственном посягательстве на изменение в России или какой-либо ее части установленного основными государственными законами образа правления). Высшая мера наказания в этом преступлении – бессрочная каторга.

…Ввиду изложенного и на точном основании закона от 12 июля 1917 года об учреждении военно-революционных судов дело о генерале Корнилове военно-революционному суду не подсудно. Не подсудно оно и военно-окружному или корпусному суду ввиду того, что город Могилев не находится в войсковом районе театра военных действий, а подлежит на общем основании направлению в суд гражданского ведомства после производства предварительного следствия».

Итак, попытка государственного переворота, предпринятая Л. Г. Корниловым в конце августа 1917 года, провалилась. И Керенским, и большевиками он был признан контрреволюционным, а сам Лавр Георгиевич объявлен вне закона. Правда, суд не смог предъявить ему каких-либо существенных обвинений.

Развернутую оценку деятельности Корнилова в этот период дает один из его ближайших соратников генерал-лейтенант А. И. Деникин. Он писал:

«Политический облик Корнилова остается для многих неясным. Вокруг этого вопроса плетутся легенды, черпая свое обоснование в характере того окружения, которое не раз творило его именем свою волю. Верно одно: Корнилов не был ни социалистом, ни реакционером. Но напрасно было бы в пределах этих широких рамок искать какого-либо партийного штампа. Подобно преобладающей массе офицерства и командного состава, он был далек и чужд всякого партийного догматизма; по взглядам, убеждениям примыкал к широким слоям либеральной демократа; быть может, не углублял в своем сознании мотивов ее политических и социальных расхождений и не придавал большого значения тем из них, которые выходили за пределы профессиональных интересов армии.

Корнилова-правителя история не знает. Но Корнилова – Верховного главнокомандующего мы знаем. Этот Корнилов имел более чем другие военачальники смелости и мужества подать свой голос за растлеваемую армию и поруганное офицерство. Он мог поддерживать правительства и Львова и Керенского, независимо от сочувствия или не сочувствия направлению их политики, если бы она вольно и невольно не клонилась по его убеждению к явному разрушению страны. Он отнесся бы совершенно отрицательно в принципе, но вероятно не поднял бы оружия даже и против однородного социалистического правительства, если бы такое появилось у власти и, более того, проявило сознательное отношение к национальным интересам страны. Корнилов не желал идти «ни на какие авантюры с Романовыми», считая, что «они слишком дискредитировали себя в глазах русского народа»; но на заданный ему мною вопрос – что, если Учредительное Собрание выскажется за монархию и восстановит павшую династию? – он ответил без колебания:

– Подчинюсь и уйду.

Но Корнилов не может мириться с тем, что «будущее народа – в слабых безвольных руках», что армия разлагается, страна стремительно идет в пропасть и, «как истинный сын русского народа», в неравной борьбе без колебания и без сомнения «несет в жертву Родине самое большое, что он имеет – свою жизнь». Этой, по крайней мере, непреложной истины не могут отрицать ни друзья, ни враги его».

Но напомню, что это оценка А. И. Деникина, который был одним из ближайших соратников Л. Г. Корнилова. Керенский и его ближайшее окружение видели в Лавре Георгиевиче будущего диктатора России, и боялись этого. Другой его соратник, Е. Н. Мартынов, пишет о нем следующее: «В общем-то заурядный генерал. Став Верховным главнокомандующим, превратился в русского «Кавеньяка».

И все же надо признать, что движение, которое олицетворял собой генерал Л. Г. Корнилов, было в России 1917 года единственной силой, способной «предотвратить катастрофу» армии и государства, и поэтому закономерно вызвало воодушевление и подъем духа в среде русского офицерства. Современный историк С. В. Волков отмечает, что, заявив в своем манифесте о том, что Временное правительство «идет за большевистским Советом и потому фактически является шайкой германских наймитов», генерал Корнилов как раз выразил то, что «и так чувствовали и в чем успели убедиться на своей участи офицеры».

После августовских дней в обиходе в народе и в армии появилось новое слово – «корниловцы», произносимое, по словам генерала А. И. Деникина, либо с гордостью, либо с возмущением, однако в любом случае выражавшее резкий протест против существовавшего режима и его политики – «керенщины».

В октябре 1917 года прессой была открыта кампания по реабилитации генерала Корнилова и его сподвижников. Белевский в это время говорил: «Нас называют корниловцами. Мы не шли за Корниловым, ибо мы идем не за людьми, а за принципами. Но поскольку Корнилов искренне желал спасти Россию, – этому желанию мы сочувствовали».