Лукреция Борджиа. Лолита Возрождения - Наталья Павлищева

Пожалуй, ей тяжелее всего была именно необходимость скрывать беременность от отца и брата – единственных, у кого она могла просить помощи, кто способен ее защитить.

Убийство Джованни казалось полной катастрофой, теперь отцу совсем не до нее, разве можно рассказать понтифику о своем положении, когда у него такое горе? У них всех такое горе. Это может убить его окончательно. Нет, она не совершит столь жестокий поступок, она будет молчать. Хотя бы пока молчать.

Ваноцци не удивилась неожиданному приходу Папы, словно и не было тех многих лет, когда он не появлялся в доме любовницы. С тех пор, как Родриго Борджиа, став Папой, увел их детей, только сама Ваноцци приходила к нему во дворец, но всегда днем и по предварительной записи – подавала заявление, как полагалось остальным, конечно, прекрасно понимала, что не откажет, но ведь это была не спальня, а в лучшем случае кабинет, и обязательно секретарь в углу за столом.

А тут Борджиа вдруг появился сам. Видно, гибель сына повлияла и на непробиваемого Папу.

Не глядя, протянул руку для поцелуя, сел, долго сидел молча. Ваноцци всегда умела разобраться в настроении любовника, а потому тоже молчала, понимая, что все утешения фальшивы, и выжидая, когда Родриго заговорит сам.

– Ваноцци… почему-то мне кажется, что ты знаешь, кто убил…

Голос хриплый, видно, что слова даются с трудом. Он просто сказал-спросил, но в глазах, которые Родриго поднял на мать своих детей, стояли слезы. Солгать нельзя.

– Сначала я задам вопрос: тебе трудно выбирать между ними?

Ваноцци назвала Папу на «ты», как в самые первые годы их любви, но даже не заметила этого.

Борджиа немного помолчал, потом вздохнул:

– Да. Иногда очень трудно.

– А мне нет. Никогда.

Родриго вскинул глаза, потом сразу опустил, пробормотав:

– Как же я сразу не догадался…

Он больше не стал ничего спрашивать или говорить, просто тяжело поднялся из кресла и шагнул к двери, не глядя на Ваноцци. Уже у двери Борджиа остановил ее голос:

– Знаешь, почему он пошел с тем человеком? Убивать Чезаре…

И снова Родриго ничего не ответил, только замер на мгновение, но его спина вдруг показалась Ваноцци непривычно сутулой. Никогда раньше Борджиа не сутулился, напротив, отличался прекрасной осанкой.

Ваноцци появилась в коридоре следом за вышедшим туда любовником, остановилась в дверном проеме и тихо добавила:

– Это не Чезаре… и не я…

– Кто?

Но спрашивал понтифик у закрытой двери, Ваноцци там уже не было.

Борджиа прекрасно знал свою любовницу, все же провел с ней немало лет, и теперь понимал, что даже пытками из нее не вырвешь признания. Ваноцци права, Родриго подозревал Чезаре и ее саму тоже подозревал… Чезаре подозревали все, больше всего Джованни мешал именно ему, а приказать убить и даже убить сам этот Борджиа вполне способен.

Через день понтифику принесли запечатанное письмо, но печать на нем была вдавлена не перстнем, а пробкой от какого-то флакона. И все же Александр не сомневался, от кого послание. В записке были всего две фразы:

«Черная маска – испанец. Джованни виновен».

Папа долго сидел, глядя на пламя свечи и размышляя. Сын в чем-то провинился перед своими родственниками или даже не родственниками, а просто испанцами. Что это – кровная месть или наказание за оскорбление? Прирезали жестоко, словно овцу, он даже не защищался. Похоже на месть, но почему тайно?

Вопросов больше, чем ответов, но их даже задавать некому.

Александр решил ничего не говорить Чезаре, посмотреть, как тот будет себя вести. Ведь письмо могло быть просто попыткой Ваноцци отвести подозрение от любимого сына. Папа вздохнул: Чезаре обязательно обвинят, даже если он найдет убийцу и распнет его посреди Рима, обвинят.

На мгновение стало страшно: если написанное в письме правда и второй сын попробует расследовать, то не ждут ли и его воды Тибра?

Понтифик потребовал от Чезаре ничего не расследовать:

– Достаточно убийств и горя. Пора подумать и о Лукреции. Как она там?

– Льет слезы, чего еще ожидать от моей плаксивой сестрички.

– Пусть поплачет, полезно. Надо думать о ее новом замужестве.

Чезаре поднял на отца удивленные глаза:

– Она еще с первым не развязалась.

– Развяжем. Сфорца мне больше не нужен. Пора думать о Неаполе. Надо намекнуть ей через Кальдеса, чтобы возвращалась.