Оружие великих держав. От копья до атомной бомбы - Джек Коггинс

Если бы все люди каждую минуту своей жизни обладали бы проворностью, свирепостью и полным отсутствием всякого страха, подобно раненому африканскому буйволу, их дисциплина в бою имела бы меньшее значение. Однако человеческая отвага представляет собой не отсутствие страха, но его преодоление.

Возможно, и существуют люди, у которых чувство страха от рождения отсутствует. Если это даже и так, то их очень мало. Кроме того, они изначально неполноценны. Потому что чувство страха есть природное и необходимое чувство, столь же естественное, как пять пальцев руки. Оно является частью заложенного в человеке инстинкта самосохранения, необходимого для его существования в далеко не ласковом мире. Без этого врожденного чувства он никогда бы не дожил до того момента, когда взял в руки дубину и зажег огонь.

Поэтому в момент большой опасности, когда естественным побуждением даже обстрелянного солдата является побег с поля битвы, дисциплинированная часть его сознания берет верх. Боязнь насмешек и презрения товарищей, любовь к стране, ненависть к неприятелю, вера в бессмертие, страх перед командирами, гордость за себя и за честь мундира – любое из этих чувств или все они вместе могут повлиять на его поведение. Но влияют на него и другие ощущения: грохот битвы, свист пуль, вопли умирающих, знание того, что могут сделать с человеческой плотью летящие осколки, сталь клинка или жгучее пламя. Но если он в достаточной мере закален, если для него высшей необходимостью является исполнение долга, если в его сознании все это надежно запечатлено, тогда верх берут те импульсы, которые побуждают его оставаться на поле боя и исполнять свой долг.

Истинно отважный человек тот, кто, даже трепеща от страха, без колебаний исполняет свой долг.

И ветеран Гражданской войны и в самом деле был очень хорошим солдатом. Его дисциплина была закреплена здравым смыслом. Он мог действовать в тесном строю и маскироваться не хуже индейца. Его внешне беззаботное отношение к войне было предметом отчаяния многих иностранных наблюдателей, но в нужный момент он мог, пригнув голову, идти в строю навстречу свинцовому ливню. Свои артиллерийские орудия он наводил быстро и точно, а его ружейный огонь был сосредоточенным и метким. Он был закаленным и мог жить на подножном корму достаточно долго. Если требовали обстоятельства, он мог возводить полевые укрепления с мастерством инженера и быстротой барсука. А если нужны были добровольцы для выполнения какого-либо особого задания, требовавшего выходящей за рамки обычного изобретательности, то они всегда находились.

Заключительные мизансцены великой битвы предельно ясно обнажили ту близость людей, которых эта война так резко разделила. Офицеры в голубых и серых мундирах, многие из которых учились вместе или делили стол и кров в дальних гарнизонах, спокойно усаживались за столы переговоров и бесстрастно, по-джентльменски, обсуждали условия мира. Здесь почти не было затаенной вражды, не было и пения фанфар, которое могло бы поставить в неудобное положение отважного врага. Куда больше это напоминало врачебный консилиум, бесстрастно обсуждающий важную операцию.