Василий Темный - Борис Тумасов

– Владыка, молитвами твоими спасались.

Фотий взял трясущейся рукой огурец, отгрыз.

– Мать, Софья Витовтовна, Господь услышал молитвы наши, унял алчность Юрия. Аль не молил его, гордыню свою уйми, обуздай неясыть свою. Сказывал, всяк молит Всевышнего, алчущий просит Господа приумножить его состояние, но в час смертный, покидая юдоль, ни князь, ни боярин ничего не уносит с собой. Всем покоиться, и богачу, и бедняку, рядом во чреве Матери-Земли.

Но вот в разговор великий князь Василий вступил:

– Я, владыка, дядю, князя Юрия, слезно умолял полюбовно разойтись. Перед тем, как к хану идти, просил: дядя, князь Юрий, миром спор свой окончим. Так нет, еще пуще разошелся: я, сказывал, уймусь, когда власть великокняжескую обрету.

Фотий из-под седых бровей на Василия смотрел. Заметил укоризненно:

– Гордыня обуяла князя Юрия. Забыл, что Господь карает и тех, кто даже в помыслах своих возносится.

Тут Софья Витовтовна вмешалась:

– Владыка, дни и ночи вымаливала я у Господа жену добрую для сына.

– Мудры молитвы твои, великая княгиня-мать. И каковы помыслы твои?

Тут Василий хотел вставить, что есть у него обещание взять в жены дочь боярина Всеволжского, но Софья Витовтовна опередила:

– Ни к чему нам, владыка, метаться, коли есть такая девица, внучка князя Владимира Андреевича Храброго, княжна Марья Ярославна. Вот и назовем мы ее великой княгиней московской. И лепна, и умом Бог не обошел серпухово-боровскую княжну, да и корня они одного с сыном моим, великим князем, от Калиты ведут.

Перекрестился Фотий.

– Выбор твой, дочь моя, одобряю. Дед Марьи на поле Куликовом с Дмитрием Донским плечо к плечу стояли, Русь от неверных берегли. И Богу угодно, чтоб внуки их род продолжали.

Встал Фотий, перекрестился:

– Надейся на Господа, сын мой, и да укрепится сердце твое.

Ушел митрополит, перешел к себе в палату великий князь, сел в кресло и долго думал: обиду нанес он боярину Всеволжскому, но не мог он, великий князь Василий, противиться матери, Софье Витовтовне.

* * *

Занесло Москву снегом, окольцевали сугробы каменный Кремль до самых стрельниц. Не успеет люд дороги расчистить, как снова метет.

На Рождество вернулся из полюдья дворский великого князя. Софья Витовтовна боярина не слушала, выехала на молебен в Троице-Сергиеву лавру. В пути заночевала в сельской избе. Великой княгине постелили на широкой лавке, а гридни, сопровождавшие Софью Витовтовну, в хлеву отогревались.

Боярин, старший над гриднями, говорил княгине:

– Зерна из подлюдья привезли в достатке и мяса мороженого. А меда мало.

– Из лавры ворочусь, отчет дворский даст…

Спала великая княгиня-мать чутко, тараканы покоя не давали, шебершели. Встала затемно, велела сани готовить. С рассветом выбрались, а к вечеру через открытые ворота в лавру въехали.

В морозном небе празднично гудели колокола, пели медные языки и стекался из ближних сел и деревень люд к вечерне…

Через неделю возвращалась Софья Витовтовна в Москву. У самого города ей встретился разъезд. Гридни на конях, в шубах овчинных, луки и колчаны у седел приторочены.

А над Москвой поднимались дымы. Они столбами упирались в небо. Снег большими шапками укрывал избы и стрельницы; боярские терема и колокольни, княжьи хоромы и кремлевские постройки.

Подкатили сани к красному крыльцу, остановились. Набежали холопки, высадили великую княгиню. Проворная девка венчиком валенки Софье Витовтовне обмела.

– Отчего сам-то великий князь не встретил? – спросила недовольно княгиня.