Оживший кошмар русской истории. Страшная правда о Московии - Андрей Буровский

На Московской же Руси полагают, что только в общении с Богом проявляется человеческая природа царя. В отношениях же с подданными он — Бог.

Иван Грозный вполне серьезно считает себя Богом, спрашивая у Курбского: «Кто убо тя постави судию или владетеля надо мною?… Про что не изволил еси от мене, строптиваго владыки, страдати и венец жизни наследити?»[40]

Переведем? Царь вполне серьезно считает, что его подданный (Раб? Слуга? Холоп? Холуй? Не знаю, как точнее передать, что имеет в виду Иван Грозный) должен страдать и принять смерть по воле царя. Так же, как должен принять судьбу, даваемую ему Богом. Для подданного он, Иван IV, — то же самое, что Бог. Не любой из византийских императоров мог бы додуматься до такого. Обожествить самого себя попытался китайский император Цинь Шихуанди во II веке до Рождества Христова; в Китае это единственный случай такого рода.

На Московской Руси речь идет не об эксцессе — скорее о норме. А.К. Толстой высказывается в духе, что, мол, были эпохи, когда «общественное мнение отсутствовало полностью». Не уверен. Скорее это общественное мнение Московии XVI века даже сами «бесчинства» Грозного считало показателем его божественности. Религиозно-нравственные критерии для определения — праведный ли царь над нами правит — здесь неуместны. Царь имеет право на полный произвол, и нельзя ждать от него разумности, логики, доброты, вообще — постижимости земным разумом.

Сам способ изображения царя, способ писать о царе в Московии свидетельствует об обожествлении — и совсем не в каком-то переносном смысле.

Изображения Царя в настенных росписях, на фресках производится по тем же правилам, что и изображения святых.

На Московской Руси писание титула «Царь» в официальных текстах производится по тем же правилам, что и Бог. Писец не различает Царя Небесного и земного царя — человеческую личность, сидящую на престоле. По-видимому, для всего общества эти две личности перестают различаться — по крайней мере, принципиально.

На царя даже переносятся самые натуральные литургические тексты. Феофан Прокопович встречает появившегося на вечеринке Петра I словами тропаря: «Се жених грядет во полунощи», — относимыми к Христу. И никто не выражает возмущения, не останавливает Феофана — в том числе и сам Петр.

В «Службе благодарственной… о великой Богом дарованной… победе под Полтавою», написанной в 1709 году по заданию Петра Феоктилактом Лопатинским и лично отредактированной царем, Петр прямо называется Христом, его сподвижники — апостолами, а Мазепа — Иудой[41].

Получив благословение от священника, православные целуют руку священнику как благословляющему. Византийский император тоже целовал руку священнику. Но русский царь и император сам получал поцелуй в руку от священника! Кто же кого благословляет?!

Набожный Александр I поцеловал руку священника в селе Дубровском, поднесшего ему крест. Все общество восприняло поступок царя как нечто совершенно особенное и экстраординарное. Священник так изумился «поступком благочестивого христианского царя, что он до самой смерти своей ни о ком более не говорил, кроме Александра, целовал руку свою, которой коснулись царственные уста»[42].

Архимандриту Фотию Александр тоже поцеловал руку. Но когда Фотий, благословив уже другого императора, протянул свою руку для поцелуя Николаю I, тот велел вытребовать его в Петербург, «чтобы научить его приличию»[43].

Сошлюсь еще на письмо Екатерины II Н.И. Панину: «В одном месте по дороге мужики свечи давали, чтобы предо мною их поставить, с чем их прогнали»[44]. Видимо, для крестьян императрица была своего рода живой иконой, а может быть, и живым божеством.

Но самый яркий памятник царебожия отлично известен каждому из моих читателей и без меня. Этот памятник стоит посреди Санкт-Петербурга, и без него просто немыслимо представить себе ансамбль набережной Невы, Сенатской площади, окрестностей Адмиралтейства и Исаакиевского собора. О нем писали стихи, рассказы, поэмы, и добрая половина из них так и называется: «Медный всадник».

Огромный Медный всадник, дар «Петру I от Екатерины II», изображает русского царя в обличии Георгия Победоносца — то есть святого русской православной Церкви. Вы можете вообразить себе, читатель, более наглое и циничное кощунство?

Имеет смысл добавить еще, что в эпоху Московской Руси, вплоть до эпохи Петра I, умерших в «государевой опале» хоронили вне кладбища — так же, как казненных преступников, опившихся, самоубийц, утопленников, то есть как людей, умерших нехристианской смертью.

С точки зрения московского общества, служение царю есть религиозная норма, и царь сам решает, соответствует ли эта служба предъявляемым к ней требованиям. «Отлучая» от своей особы и от службы себе, он тем самым отлучает от Церкви и ввергает преступника в ад (то есть проявляет власть, равную власти Бога).

А «отлучаемый» от службы впадает в смертный грех, сравнимый с грехом самоубийства.

Священная страна святого народа

Впрочем, зачем же ограничиваться обожествлением царя, если можно обожествить и самих себя, и всю свою землю? Начиная с конца XIV века московиты начинают называть себя эдак скромненько: «христиане». Так называют всех, о ком нельзя сказать, что он — дворянин, боярин, священник. Это название «черного» народа в целом, простонародья. Лишь много позже, века с XVI–XVII, слово начинают относить к сословию земледельцев.

Но ведь всякое самоназвание народа — этноним — предполагает противопоставление себя всем остальным. Если мы — русские, то все остальные кто угодно, но не русские. Если мы китайцы… немцы… голландцы… А если мы христиане, что тогда? Все правильно, тогда все остальные — никакие не христиане. Не иначе просто притворяются.

«Они думают, что она, Россия, есть государство христианское; что в других странах обитают люди поганые, некрещеные, не верующие в истинного Бога; что их дети навсегда погубят свою душу, если умрут на чужбине вместе с неверными, и только тот идет прямо в рай, кто скончает свою жизнь на родине», — свидетельствует Конрад Буссов в своей «Московской хронике»[45].

«Если бы в России нашелся кто-то, имеющий охоту посетить чужие страны, тощему бы этого не позволили, а, пожалуй, еще бы пригрозили кнутом, если бы он настаивал на выезде, желая немного осмотреть мир. Есть даже примеры, что получали кнута и были сосланы в Сибирь люди, которые настаивали на выезде и не хотели отказаться от своего намерения. Они полагают, что того человека совратили, и он стал предателем или хочет отойти от их религии… А тех, кто не принадлежит к их Церкви, они и не считают истинным христианином», — поддерживает его А. Шлейзингер, написавший это в 1584 году.