Раневская, которая плюнула в вечность - Збигнев Войцеховский

Сергея Михалкова волновало, как они оценивают фильм. В конце концов, картину посмотрят не только в ЦК партии. Мнение о ней выскажут газеты. При этом журналисты будут смотреть на посещаемость кинотеатров.

По идее, фильм должен быть беспроигрышным, потому как в нем показаны дети. Их беда, слезы и потом, в финале – счастливые улыбки. Все очень просто.

Сергей Михалков с рюмкой в руке начал обходить участников съемочной группы и с добродушной улыбкой интересоваться, мол, что да как?

«Все хорошо, – отвечали ему. – Просто прекрасно. Фильм трогает. Берет зрителя за душу. Держит в напряжении, вызывает слезы».

Фаина Раневская дважды будто бы случайно отворачивалась от Михалкова. Но он прекрасно знал ее авторитет среди всех актеров, выждал-таки момент и направился к ней с легкой улыбкой.

– Фаина, а что вы скажете в итоге? Кстати, ваша фрау просто великолепна. Как вам удалось так тонко угадать мой замысел? Я ведь даже не все расписал в сценарии. Иная актриса и половины не поняла бы в этом образе. Вы отлично справились!..

Фаина Раневская смерила Михалкова таким взглядом, от которого у него противно сжалось в животе. Вокруг внезапно повисла тишина. Все разговоры смолкли. Лица участников мероприятия были обращены на Михалкова и Раневскую.

– Да, уважаемый товарищ Михалков, моя фрау – прекрасна. Но насколько бы она ни была прекрасна, равно как и все остальные герои, они не делают ваш фильм лучше. Потому что он – дерьмо. А дерьмо останется дерьмом, в какую золоченую фольгу его ни заворачивай!

Все опешили. Люди ожидали чего-то подобного. Они ведь и сами видели насквозь всю фальшь фильма. Киношники замечали, как Раневская становилась все мрачнее. Ее коллеги знали, что она обязательно взорвется. Но вот такое заявление, брошенное в лицо орденоносцу, оказалось для них чересчур уж резким.

Сергей Михалков никак не смог ответить на этот выпад Раневской. Он лишь растерянно улыбнулся, отвернулся от нее и ушел. Вообще покинул посиделки.

– Фаина Георгиевна, что же вы так? – мягко упрекнул ее кто-то из группы. – Обиделся человек!..

– Кто обиделся? Михалков? Не смешите меня, – резко ответила актриса.

– Но почему же дерьмо, Фаина Георгиевна? – спросил с укором режиссер.

Ему, понятное дело, тоже было не очень-то приятно услышать такую оценку фильма.

– Потому и дерьмо! – повторила Раневская и объяснила: – Когда я говорю о михалковском дерьме, то имею в виду только одно. Знал ли он, что всех детей, которые добились возвращения на родину, прямым ходом отправляли в лагеря и колонии? Если знал, то тридцать сребреников не жгли ему руки?

Гнетущая тишина повисла надолго.

Вот она – та самая правда, которой не было в фильме. Без нее он превращался в сладкую фальшь. Все понимали, что финал картины должен быть совсем другим.

В действительности всех советских детей после освобождения из плена отправляли в фильтрационные лагеря, а кого и дальше – в концентрационные. Всех девушек наших, найденных на немецкой земле, компетентные органы делили на проституток и шпионок. При этом они исходили из одного показателя. Если девственница – шпионка, завербована. Если не девственница – немецкая подстилка. Вторым было легче… хотя и им приходилось побыть еще два-три года подстилкой для советских офицеров и солдат, несших службу в лагерях.

Тех детей, которые после немцев находились под опекой англичан, бравые советские разведчики никак не могли просто так взять и отпустить в то светлое и сытное детдомовское завтра, которое было нарисовано в фильме. Нет, их наверняка ожидали бы месяцы допросов, избиений в попытках «получить сведения».

Это знали все, но не говорили вслух. Фаина Раневская сказала это первая. Такая вот смелость могла очень дорого аукнуться ей. Но, к счастью, обошлось. Ни одной сволочи в группе не оказалось.

Знал ли Михалков о том же самом? Была ли ему известна настоящая правда, или он жил теми лозунгами и идеями, которые изготавливались в кремлевских кабинетах? Раневская считала, что Михалков должен был знать. Просто обязан.

Фаина Георгиевна не испугалась того факта, что Сергей Михалков на особом счету у Сталина. Не устрашилась его груди, щедро увешанной орденами, всенародной славы. Она увидела грязь и указала на нее, чтобы ни сама актриса, ни ее друзья в другой раз не испачкались.