Кассия - Татьяна Сенина

Собрание православных в патриаршем монастыре на Босфоре, которое застала Кассия, оказалось последним в таком составе. Впрочем, и на нем веяло некоторой грустью: многие уже знали, а остальные узнали теперь, что скончались двое исповедников – игумен Павло-Петрский Афанасий и игумен Халкитский Иоанн, причем обе смерти явились для всех полной неожиданностью. Афанасий не болел даже одного дня, но просто после вечерней службы пришел к себе и, почувствовав внезапную усталость прилег на постель, а когда один из живших при нем монахов через четверть часа постучался и, не получив ответа, заглянул в келью, то нашел игумена уже мертвым.

О том, как умер Иоанн, в подробностях мог поведать всем Феодор Студит, присутствовавший при его кончине. Халкитский игумен с некоторыми своими братиями жил недалеко от студитов, и Феодор, узнав о его болезни, отправился навестить исповедника. С тех пор, как начались гонения на иконы при Льве Армянине и Иоанн, воспротивившись решению иконоборческого собора, был изгнан с Халки и брошен в тюрьму, Феодор поддерживал с ним переписку. В первом письме к заключенному игумену Студит похвалил его за то, что Иоанн «изгнан со Христом» и тем самым «ярче солнца воссиял среди братьев по чину монахов», однако не упустил случая и напомнить о прежних разногласиях, чтобы уже совершенно покончить с ними: «Я потерпел хорошее поражение и, побежденный, даже радуюсь, усвояя себе твой победный венец. Такова любовь по Богу. Ты знаешь, о чем я говорю, – о том, что я порицал тогдашнее падение, хотя его и не считали таковым. Твое благоговение стало стремиться к большему совершенству. Я принадлежу тебе, друг. Но как я здесь выражаю благодарность, так и тебя прошу согласиться там. В чем же именно? В том, что и тогда к темнице присуждали за истину. Это я говорю не ради себя – да не будет! – но для того, чтобы Бог чрез признание этого укрепил тебя в настоящей темнице, дабы ты “подвизался законно”…» В ответном письме Иоанн согласился, что Студит, конечно, был прав, и признался, что две эпиграммы, оставленные Феодором на память, он помнит наизусть, да и вообще знакомство со Студийским игуменом принесло ему в свое время большую пользу, теперь же он счастлив получить от него письмо и надеялся продолжать переписку и дальше. Они постоянно переписывались, пока продолжалось гонение, а после воцарения Михаила не раз встречались. Никому бы, пожалуй, и в голову не пришло, что когда-то один был узником другого.

Когда Феодор прибыл к заболевшему Иоанну, он нашел игумена уже при смерти и был поражен таким внезапным и быстрым исходом сподвижника по борьбе.

– Я захвачен врасплох! – таковы были последние слова умирающего, наведшие уныние на его учеников.

Феодор, как мог, успокоил монахов, сказав, что предсмертные слова их игумена, конечно, показывали его смирение, как это бывало и при кончине других великих подвижников: например, преподобный Памво, умирая говорил, что «отходит так, как бы еще и не начинал служить Богу», а много ли найдется столь великих подвижников как он?

– Бог не забудет трудов приснопамятного отца вашего, братия! – сказал Студийский игумен. – Ведь он на деле предпочел Христа всему земному. Не был ли он в миру смотрителем императорских имуществ, не получал ли за это немалое жалованье, не был ли он знатного происхождения, не имел ли множество богатых и знатных родственников? И всё это он оставил, «все ради Христа вменил в тщету», подъял духовное состязание, истратил свои богатства на то, чтобы, не жалея труда и пота, создать обитель – монастырь прекрасный и благоустроенный, поистине украшение острова! Вы знаете, братия, какие бесчинства устроили там христоборцы после изгнания нашего отца и нового исповедника, и как он печалился сердцем, получая известия о том. Да воздаст ему Господь за все те печали небесной радостью! Всем вам известны его любовь к Богу, воздержание, приветливость к ближним, простота, всегдашнее радостное настроение и прочие добродетели. Что же до ошибок, которые ему как человеку случалось совершать, то я уверен, что он загладил их нынешним исповеданием, заключениями за почитание иконы Христовой и твердым стоянием в истине до последнего часа! Так он получил вечную славу и в монашеском чине, и во всей Церкви Божией! Посему не печальтесь, братия, и веруйте, что Господь уготовал ему место вечной жизни в райских селениях!

Возвратившись к студитам, Феодор в очередном огласительном поучении привел последние слова почившего игумена и сказал:

– Мыслей же своих он не раскрыл. Но мы чувствовали, откуда такое беспокойство. Это я сказал не для того, чтобы набросить тень на него – да не будет! – но для того, чтобы и себя устрашить, и вас предостеречь, чтобы мы не были захвачены врасплох, чтобы не было нужды в час смерти произнести такие же слова, но приготовимся без смущения встретить его, ибо написано: «Я приготовился и не смутился».

Но тот год оказался поистине несчастливым для православных. 23 мая, тоже совершенно неожиданно для всех, умер митрополит Синадский Михаил. Освободившись из ссылки, он поселился в Вифинии, вокруг него жило много монахов, приходило и немало посетителей. Михаил всех принимал, угощал, окормляя телесно и духовно, его гостеприимство и приветливость были удивительны. Феодор, тоже нередко посещавший его, прибыл к митрополиту в вечер Пятидесятницы. На другой день после богослужения всем собравшимся, по обычаю, была предложена трапеза. И вот, встав из-за стола, митрополит внезапно охнул и приложил руку к затылку: боль, вступившая в голову, волной прошла через весь позвоночник, и Михаил вынужден был немедленно лечь в постель. Феодор возвратился к себе встревоженный, на другой день вновь навестил митрополита и нашел его в сильных страданиях и жестокой горячке. Михаил уже едва мог говорить и слабыми жестами давал понять, что надежды на его жизнь не осталось. На третий день он умер.