Царствование императора Николая II - Сергей Ольденбург

Ни градоначальник, генерал-майор Балк, ни командующий войсками округа, Генерального штаба генерал-лейтенант Хабалов, назначенные в конце 1916 г., не считали, однако, положение угрожающим. Только министр внутренних дел А. Д. Протопопов, получавший обильные сведения от охранного отделения, был обеспокоен состоянием умов в столице и затребовал данные о наличии сил для поддержания порядка. Ему было сообщено, что полиция, конные части и учебные команды полков насчитывают 10 000 человек. Этого было мало для города, население которого достигло 2 с половиной миллионов за время войны, – даже если не иметь в виду возможности волнений среди солдат.

А. Д. Протопопов доложил об этом государю в середине января. Государь поручил исполняющему обязанности начальника штаба, генералу В. И. Гурко, принять меры для пополнения петроградского гарнизона гвардейскими частями с фронта, поочередно отводимыми на отдых. В первую очередь предполагалось вызвать 1-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию и гвардейский экипаж. Генерал Гурко, однако, встретил возражение со стороны генерала Хабалова, заявившего, что в казармах совершенно нет места и что запасные батальоны сейчас некуда вывести. Генерал Гурко, не придавая, очевидно, этой мере первостепенного значения, не настоял на ее проведении в жизнь, кавалерию так и не вызвали, ограничившись гвардейским флотским экипажем, который было легче разместить. По словам Протопопова,^[268] государь был крайне недоволен тем, что гвардейскую кавалерию не привели в Петроград.

Проведя в столице более двух месяцев, государь счел необходимым побывать на некоторое время в Ставке. Государыня и А. Д. Протопопов убеждали его не уезжать (у наследника в это время как раз начиналась корь, которою затем заболели и другие царские дети). Государь обещал вернуться возможно скорее и 22 февраля выехал из Царского. Дня за три до возвращения государя в Ставку туда прибыл генерал М. В. Алексеев, который провел несколько месяцев на излечении в Крыму. Приезд начальника штаба был для Ставки неожиданным тем более, что генерал Алексеев вернулся еще явно больным.

В Думе шла, казалось, обычная парламентская борьба. Она решила отклонить проведенный по 87-й ст. закон о Главном управлении государственного здравоохранения. Это ведомство, во главе которого стоял профессор Г. Е. Рейн, должно было объединить и согласовать меры по борьбе с эпидемиями и с антисанитарными условиями жизни; оно было создано по настоянию государя, вопреки желанию кабинета Штюрмера, желавшего избежать нового конфликта с Государственной думой. Когда думская комиссия отвергла проект, Г. Е. Рейн взял его обратно, и Государственная дума особой резолюцией выразила мнение, что это означает упразднение ведомства здравоохранения.^[269]

Отъезд государя точно послужил сигналом для врагов порядка; на следующий же день, 23 февраля, начались серьезные уличные манифестации.

В середине февраля сильные снежные заносы замедлили движение поездов. А. И. Гучков в Государственном совете 20 февраля выступил с речью, обращавшей внимание на расстройство транспорта, угрожающее снабжению столицы. По городу ходили слухи, что скоро хлеба не будет. Обыватели начали делать запасы, печь сухари – и в результате действительно получилось, что запасы хлеба во многих пекарнях и булочных не удовлетворяли всего спроса. Из «хвостов», так и не дождавшихся хлеба, стали образовываться первые кучки недовольных, бродившие по улицам с криками: «Хлеба! Хлеба!» Эти кучки, разраставшиеся в толпы, состоявшие сначала главным образом из женщин и детей, не вызывали особого беспокойства. Но 23 февраля бастовало уже 90 000 рабочих; и комитет партии социал-демократов большевиков Выборгской стороны постановил использовать народное движение для организации всеобщей забастовки.

Манифестации стали принимать политический характер; появились красные флаги и плакаты: «Долой самодержавие!» и «Долой войну!».

24 февраля в газетах было помещено официальное сообщение: «Хлеб есть», в котором объяснялось, что запасы муки вполне достаточны; военное ведомство уделило для нужд гражданского населения часть интендантских запасов, и недостаток хлеба был устранен. Движение, однако, не утихло, а продолжало разрастаться. Казаки и другие конные части, вызванные в помощь полиции, рассеивали толпы; те разбегались – и собирались вновь на ближайшей же улице. К демонстрантам было снисходительное отношение; говорили: «Ведь они только просят хлеба…» Однако случаи насилия толпы над полицией учащались: за 23 и 24 февраля было избито 28 городовых.

Государственная дума видела в этих беспорядках только лишний повод для обличения продовольственной политики власти. Совет министров не придавал демонстрациям особого значения и в заседании 24 февраля вообще их не касался. Он был занят конфликтом с Государственной думой; часть министров считала, что следовало бы произвести перемены в кабинете и пойти на соглашение с думским «блоком».

25 февраля волнения распространились на Невский и на всю центральную часть города. Знаменская площадь перед Николаевским вокзалом превратилась в арену непрерывного митинга. С пьедестала памятника императору Александру III произносились революционные речи, главным содержанием которых было: «Долой войну!» В толпе, слушавшей речи, было немало солдат. Настроение толпы было неустойчивым. Отдельные жесты оказывались решающими. На Знаменской площади пристав Крылов, попытавшийся вырвать у демонстрантов красный флаг, был убит выстрелом из револьвера; митинги невозбранно продолжались. На Трубочном заводе, наоборот, поручик Госсе застрелил одного агитатора, который угрожал ему кулаком: толпа тотчас разбежалась, побросав флаги и плакаты.

Поздно вечером состоялось заседание кабинета; снова начались разговоры о том, что следовало бы просить государя назначить других министров: думские настроения еще казались гораздо серьезнее уличных беспорядков. Было известно, что 28 февраля ожидаются новые резкие выступления в Думе – должна голосоваться резолюция, осуждающая продовольственную политику Риттиха. В правительстве было два течения: одни, как А. Д. Протопопов, Н. А. Добровольский, считали, что Государственную думу следует распустить после резких выступлений, как предполагал еще Трепов. Другие стояли за уступки, вели переговоры с думским большинством. И те и другие сошлись на том, что следует объявить перерыв думской сессии на несколько недель; это было единогласно решено в заседании 25 февраля. Перерыв сессии на срок не позднее апреля был решен по предложению сторонников компромисса с Думой в целях избежания резкого конфликта, ведущего к роспуску, после разговора Риттиха и Покровского с представителями думского блока. Сторонники уступок – их было, видимо, большинство – надеялись, что за время перерыва будет достигнуто соглашение и что сессия возобновится уже при другом кабинете. Князь Голицын отправил государю телеграмму в этом смысле.