Харбин - Евгений Анташкевич

География Северной Маньчжурии, её границы по Амуру и Уссури были так хорошо приспособлены для нападения, – нанести мощные бомбовые удары, и нет связи между Владивостоком и Хабаровском, между Хабаровском и Благовещенском. А западнее практически ровный, безлесный марш-марш от станции Маньчжурия до самой Читы. Как же он хорошо знал и помнил эти места…

– Разрешите! – прервал его мысль постучавшийся Зыков.

– Да! – Асакуса оглянулся. – Заходите!

Постаревший Зыков просеменил к столу и остановился.

«Пригласить его сесть или пусть постоит?»

– Садитесь!

Асакуса вернулся в своё кресло.

– Что у Эдгара Семёновича?

– Сидит, ваше высокопревосходительство, с какими-то бумагами, мы не вникаем!

– Правильно делаете, что не вникаете! Возьмите дежурную машину и перевезите его на Гиринскую, я там буду, – он посмотрел на часы, – минут через сорок, через час!

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!

– Идите!

Зыков повернулся к двери, а Асакуса вернулся к карте.

– С-с-суки! – сказал он, вглядываясь в то, как близко Транссибирская железная дорога на севере подходит к Амуру, а на востоке – к Уссури.

– Что? – спросил Зыков, он ещё не успел дойти до двери.

– Идите, Зыков, идите! Это я не вам!

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! А то мне показалось…

– Да идите же!

Зыков ушёл, капитан Коити ещё не прибыл, и Асакуса, не отходя, стоял возле планшета. Он давно пытался додумать одну мысль, она прочно засела в его голове, но вместо этой мысли в голову настойчиво стучалось русское ругательство: «С-с-суки!»

«Почему они завязали войну с Америкой? Ведь вот – плацдарм! И как были правы авторы плана «бцу» ещё в двадцать восьмом! И какая умница был этот майор Канда Масатанэ! Конечно, здесь надо было начинать! Здесь! Вошли в Маньчжурию, обеспечили тыл, вычистили коммунистических китайцев, замирились на время с крестьянами и ударили… – Он смотрел на карту. Он водил по ней карандашом и, встав на цыпочки, забыв про больную ногу, старался как можно ближе разглядеть обозначения. – Владивосток – блокировать одной половиной флота! Другой – устье Амура. Из Татарского пролива разбомбить Комсомольск-на-Амуре. Базы бункеровок, – вот они, на Карафуто несколько десятков миль, прямо за кормой! От границы до Уссури и железной дороги – десяток километров… всего… Хабаровск разбомбить, Благовещенск уничтожить артиллерией, перерезать железную дорогу в Облучье… и марш-марш по степи на Читу! Водвориться здесь, взять уголь, руду, восстановить в Комсомольске авиационный завод и этот – по подводным лодкам!!! Да нам в Азии после этого кто бы посмел слово сказать? А потом уже можно было бы браться за Америку. А мы увязли, сначала в китайском муравейнике, а их надо просто выжигать огнем, этих китайцев… заселить Маньчжурию нашими колонистами, и был бы прекрасный тыл… А американцы взяли и утопили весь наш флот. Чикишо!»

Асакуса оторвался от карты: русское «с-с-суки!» было сильнее, чем японское – «чикишо». Командование императорского военно-морского флота не было «скотами», он их многих знал лично, а были именно «с-с-суками!», это ведь они доказали императору, что сначала надо победить Америку и стать хозяевами на Тихом океане. Базироваться надо на земле, пусть Япония окружена морями, но японцы, как и все люди, живут на земле, на тверди, а не на зыби! Как же они не могли этого понять, когда оспорили план своих сухопутных коллег и настояли у императора на варианте Пёрл-Харбора. Это была стратегическая ошибка! Скотычикишо те, кто лямку тянут и землю пашут, а эти именно…

– С-с-суки! В своих красивых чёрных мундирах… – сказал он в голос.

– Виноват! – вдруг послышалось от двери.

Глядя на город, Кэндзи ехал из гостиницы в миссию, смотрел на мелькавшие дома, перекрёстки, церкви, на деревья, которые за прошедшие семь лет подросли, и ощущал, что он будто бы вернулся домой.

«Харбин! – думал он. – Сколько же тут всего со мною случилось!»

По обоим тротуарам шли люди, много людей. Он ехал и всматривался в лица. Ему казалось, что кого-то он узнал или узнавал, всё мелькало и было таким знакомым. Ему казалось, что вот сейчас он увидит Соню, или Анну Ксаверьевну, или Александра Петровича, или своих студентов, или коллег из миссии, а может быть, мелькнёт старый Тельнов, если он ещё жив. Но люди шли – незнакомые, а с другой стороны, такие знакомые; они почти не изменились, только Кэндзи стало казаться, что лица большинства из них оттеняла тревога, а в движениях появилась суетливость и какое-то подрагивание, нервное, так дрожат руки, когда человек очень волнуется…

Ему захотелось отвлечься, и он подумал, как удачно он встретился с Сашиком. Правда, это немного нарушило его тайные и романтические ожидания от приезда, встреча была слишком неожиданной и случайной, похожей на сюрприз, которого не ждали. Соню он, конечно, не встретит, она давно переехала в Шанхай, и он только получал о ней случайные сведения… Может быть, кого-то ещё… но все остальные были бы уже чужие!

Он не мог предполагать, что его первая стажировка в войсках продлится так долго, – он ехал всего на год и сравнительно недалеко. Хотя на самом деле она и оказалась недолгой, его ранило через несколько дней… Долгим было лечение в госпитале и отдых дома… Когда после взрыва он очнулся, то не мог понять, почему все кругом белое и ничего не чешется и не зудит на запястьях и на лице. В его памяти ещё была густая мокрая темень и неожиданно открывшийся горизонт с мерцающим стальным озером и нежными рассветными лучами. Потом он вспомнил Коскэ и тогда понял, что он в госпитале, а навалившийся на него советский пограничник его ранил, или его ранил осколок снаряда, взорвавшегося совсем близко. Потом врачи сказали ему, что у него две раны, одна от осколка, а другая – от ножа. Значит, его ранили два раза, и снаряд и пограничник, а Коскэ убили.

Когда закончился курс лечения и он год отдыхал дома, в разведуправлении штаба Квантунской армии ему была назначена награда, повышение в чине и предложена работа в аналитическом отделе. Его ранения были настолько серьёзны, что врачи решили, что он может, если захочет, остаться в армии, но уже на нестроевой должности.

И никто из начальства русского отдела Разведывательного управления штаба Квантунской армии не сказал ему о цели его возвращения в Харбин.

На Больничной улице машина резко повернула влево и уперлась в ворота, водитель посигналил, и ворота открылись.

Кэндзи прошёл мимо дежурного, поднялся по лестнице, которая не изменилась, и его ладони вспомнили изумительную гладкость поручней; он поздоровался с мраморной Наядой, которая продолжала стоять в нише и разведёнными кистями рук приглашала следовать по одной из ведущих наверх лестниц. Дверь в кабинет Асакусы неожиданно оказалась приоткрытой, он коснулся её и увидел… нет, услышал, по-русски:

– С-с-суки!

Это было неожиданно. В дверную щель была видна фигура генерала, тот стоял левым боком и смотрел в пространство между книжными стеллажами туда, где всегда висела карта Маньчжурии.