Агонизирующая столица. Как Петербург противостоял семи страшнейшим эпидемиям холеры - Дмитрий Шерих

Тело Марии Шимановской было погребено на кладбище «близ Тентелевой Удельного ведомства деревни».

В те дни, впрочем, холера уже явно шла на спад, пусть и неохотно, о чем говорит и статистика:

8 июля – 196 заболевших и 117 умерших;

9 июля – 190 заболевших и 119 умерших;

10 июля – 174 заболевших и 95 умерших;

11 июля – 140 заболевших и 94 умерших;

12 июля – 104 заболевших и 60 умерших;

13 июля – 108 заболевших и 60 умерших;

14 июля – 99 заболевших и 108 умерших;

15 июля – 88 заболевших и 54 умерших.

Постепенно оптимизм возвращался к горожанам. В том числе и к тем, кто оставался в городе все эти холерные дни и недели. Адриан Моисеевич Грибовский записывал 12 июля: «Холера начала уменьшаться, да и народу вышло из города очень много, по молве от 30 до 100 т. человек. Отдаленные улицы совсем опустели». Несколькими днями позже, правда, он снова оценивал происходящее в миноре: «Холера опять прибавилась. Никакие меры для обережения от сей болезни не принимаются, в то время когда по ведомостям в соседних и других государствах строгие карантинные меры против сообщения больных со здоровыми принимаются».

Между тем Александр Сергеевич Пушкин сообщал Прасковье Александровне Осиповой из Царского Села в Тригорское 29 июля: «Холеры бояться уж нечего. В Петербурге она скоро прекратится». Графиня Дарья Федоровна Фикельмон в тот же день записывала в своем дневнике: «Сейчас дышится легче, эпидемия быстро идет на спад и, надеюсь, скоро прекратится. Город почернел от траурных одежд, и по ним можно судить о количестве ее жертв… Что касается нас, мы очень счастливы, ибо из наших никто не заболел. Но Господи, какое это было время! Ежедневно узнавать о смерти кого-нибудь из тех, кого еще совсем недавно видел совершенно здоровым, постоянно трепетать за всех, кого любишь! Должна признаться, что мое сердце моментами впадало в агонию, когда я начинала думать о той ужасной опасности, в которой находятся здесь все сокровища моей жизни».

Днем позже и Александр Васильевич Никитенко записал в дневнике элегическое: «Давно уже не писал я ничего в моем дневнике. Между тем холера почти прошла. Меня судьба пощадила – для чего? Я об этом так же мало знаю, как мало размышляла она, выдергивая наудачу имена тех, которым надлежало погибнуть».

Но все еще продолжала выдергивать. Знаменитый живописец-декоратор, создатель Павловского парка и множества интерьеров Пьетро Гонзаго умер от холеры 25 июля (последний покой он нашел на холерном участке близ Волковского кладбища). 30 июля – дата смерти выдающегося океанографа, первого русского писателя-мариниста, адмирала Гаврилы Андреевича Сарычева. Он обошел невредимым множество морей, участвовал в Русско-турецкой войне, но от холеры не спасся. Погребен был на Куликовом поле, на Выборгской стороне.

В тот же день, 30 июля, общее число заболевших холерой составило в столице 21 человек, умерших – 15 человек. Сутками позже соотношение было существенно ниже: 19/9.

Тем временем «Северная пчела» также включилась в общее дело возвращения к нормальной жизни. Статистику заболеваний и смертей печатать не перестала, но 31 июля опубликовала обширное «Письмо в Кострому» за подписью Ю., где в фельетонном стиле поведала о том, «что ныне наиболее занимает жителей С.-Петербурга». Общая тональность текста: холера практически миновала, время страха прошло.

«Ты знаешь по газетам, что и мы не избежали холеры. Появление ее в С.-Петербурге распространило великий страх во всех классах жителей, и в низших, и в высших, что мне кажется весьма естественным: так жаль расставаться с жизнью, особенно имея средства наслаждаться ее удовольствиями и всеми благами земли! Все достаточные люди спешили запастись разными предохранительными средствами, брали все предписанные предосторожности, и некоторые доводили это до чрезмерности, и тем, я думаю, более вредили себе, ибо без защиты предавались страху, и совершенно упадали духом, между тем, как и Врачи предписывают осторожность, но вместе с тем и бодрость, спокойный дух, изгнание уныния. Простой народ, не имея достаточного понятия об угрожавшей ему опасности – мало заботился и о предохранительных средствах: из среды его холера похитила наибольшее число жертв своих. В среднем и высшем сословии умирали вообще от собственной неосторожности, или даже от небрежения к советам и предписаниям врачей. Благодаря Бога, мы отдыхаем: ведомости о холере составляют ныне в газетах самую занимательную статью – дело идет о жизни! – читаются с жадностью, и теперь уже удовлетворяют и человеколюбивых, и себялюбивых читателей. Число вновь заболевающих и умирающих весьма уменьшается, между тем, как число выздоравливающих увеличивается: это должно приписать как усердию врачей, которые в полтора месяца приобрели уже и навык, и опытность, и благодетельным мерам Правительства, равно и тому, что во всех сословиях уже распространились понятия о болезни и о средствах к предохранению себя от оной. Мы можем надеяться, что, по благости Божьей, вскоре будем избавлены от сего ужасного бича. И нравственное действие болезни ослабело. По пословице: у страха глаза велики, вначале весьма многие бежали от холеры, спасались на дачи, где запирались почти герметически, и город заметно опустел; встречались лица печальные, мрачные; ходя по улицам, почти все нюхали уксус, затыкали себе рот и нос платком. Прошел месяц со времени появления холеры, действие болезни и страх уменьшились, и город оживает; физиономии на улицах веселые; вместо платков, намоченных уксусом, владычица мода дала щеголям в руки красивые тросточки из черного дерева, в набалдашниках коих скрыты губки, напитанные спасительною влагою: utile dulci! Конечно, много встречаешь людей в траурной одежде, постигнутых жестокою судьбою, оплакивающих родных и друзей, которые пали жертвою примирения с Провидением, наславшим нам в гневе своем сию кару; но не в конец прогневался на нас Господь, и милует кающихся грешников. Будем нести крест с покорностью; за спасение принесем Всеблагому Творцу бескровную жертву благодарения, и в умилении сердец возшлем к престолу его усердные мольбы за падших братий наших».

Переменилась и погода, о чем та же газета не преминула поведать во всех красках: «Мы долго жили здесь в Лондонской атмосфере: в разных сторонах вкруг города горели леса, и дым стлался густыми слоями над Петербургом, так, что по вечерам солнце теряло блеск, и казалось раскаленным ядром. Вообще жаловались на засуху: давно уже не было дождей. Может быть, это сухое время благоприятствует прекращению эпидемии, которая более распространяется при сырости; может быть, и пожары лесов полезны, очищая воздух, как говорили некоторые Врачи. За неделю только дождь только несколько освежил воздух, напоил жаждущую землю и, вероятно, залил лесные пожары; атмосфера очистилась, к чему способствовала и небольшая гроза, а теперь холод совсем не Июльский».

В общем, почти уже попрощалась «Северная пчела» с опустошительной напастью, выразив при этом надежду в скором будущем окончательно избавиться «от сего ужасного бича». Надежда надеждой, а общее положение дел в августовском и сентябрьском Петербурге лучше всего характеризуют слова из дневника Адриана Моисеевича Грибовского от 15 сентября: «Холера понемногу продолжается».