Немецкие диверсанты. Спецоперации на Восточном фронте. 1941-1942 - Георг фон Конрат

Вилли усмехнулся:

– Так почему же тебе с таким же успехом не удавалось раньше закрываться на ночь?

И Вилли был прав: ведь в наших дверях не было замков.

– Слушай, Григорий, у меня есть сюрприз для тебя. – Он достал из-под пиджака бутылку вина.

Несколько секунд я смотрел на него в оцепенении, поинтересовался, где он взял ее.

– Ну, понимаешь... я шел не спеша по улице и, так получилось, случайно наткнулся на военный грузовик, наполненный бутылками со спиртным. Водитель куда-то отошел, и я решил исследовать содержимое машины. И угадай, что я нашел, – коробки и ящики с вином. Я находился в приподнятом настроении и просто-напросто стащил пару бутылок.

– Ты спятил?! – заорал я. – Если бы тебя поймали, то могли запросто застрелить, и никто даже не узнал бы об этом.

– Не будь наивным. Кто же теперь станет стрелять в нас, после того как на нас было потрачено три года?

Затем он откупорил пробку и наполнил две чашки. Где он взял их, я не решился спросить. Протянув мне одну, он произнес:

– За фюрера, чтоб его неприятности не коснулись нас.

Никогда раньше я не пил вино с таким удовольствием, наслаждаясь свободой. Опустошив обе бутылки, мы стали петь во все горло, что было мочи, и никому до этого не было дела. Остальные ребята разбрелись по группам, и по всему лагерю раздавались песни. Да, пели-то мы по-русски, русские песни.

Я открыл глаза на следующее утро, будто кто-то сильно толкнул меня. Затем я увидел Вилли, распластавшегося на полу, на который в нескольких местах было пролито вино, рядом с ним валялись две пустые бутылки. Я растолкал его, и мы вместе стали мыть пол, а бутылки я выбросил в мусорное ведро. Это был незабываемый момент, который трудно описать словами.

После завтрака нас отправили в медсанчасть, на диспансеризацию. Огромная очередь из мальчишек, всех, как на подбор, одетых в полосатые тельняшки, занимала весь коридор.

Сначала казалось, что в руке у доктора нож для разделки мяса, но, подойдя ближе, я решил, что все же он больше похож на нож для резки хлеба. Несколькими молниеносными движениями врач провел лезвием с внешней стороны моей руки, чуть ниже локтя. Всего один порез, оставленный на руке в виде тоненького шрама, а рядом вмятины от зубцов ножа, которые прошли глубже. Такая едва заметная татуировка, какие позже мы видели у эсэсовцев, была понятна лишь человеку, имеющему к этому отношение.

Спустя два дня приехали наши новые инструкторы, и начались учения. Шестнадцать часов в сутки мы карабкались по танкам, ползая то по ним, то под ними, учились обращаться с оружием, ракетными установками и всеми типами тяжелой немецкой артиллерии. Вечерами мы занимались тем, что чистили, полировали и готовили оружие к следующему дню. Инструкторы общались с нами по-немецки, в нашей же речи иногда чувствовался русский акцент. Как мы ни старались, все же трудно было перестроиться, ведь, столько времени прожив в изоляции, мы слышали только русскую речь.

Работа была трудной, но интересной, а по сравнению с прошедшими тремя годами обучения в Академии казалась просто праздником. Ведь все это время мы жили в таких ограничениях, так что, несмотря на напряжение, нам было намного легче.

На следующий день после окончания учений начальник нашего лагеря отдал приказ построиться, а затем, не теряя времени, вызвал меня из строя.

– Я получил распоряжение от адмирала Канариса, – сказал он мне. – По его словам, вы один из самых способных учащихся, и у меня есть полномочия присвоить вам звание капитана 115-го прусского подразделения военно-морских сил.

Я стоял лицом к строю, когда начальник лагеря, подойдя ко мне, снял мои лейтенантские погоны и заменил их на капитанские. Я стоял перед ним, натянутый как струна, желая только одного: чтобы кто-нибудь из моих родственников, в первую очередь дед, видел бы все происходящее. Прикрепив погоны, он сказал:

– Думаю, вам будет интересно узнать, что вы теперь самый молодой капитан в германской армии.

Отсалютовав мне, он сделал шаг и встал рядом. Тут же передо мной появился младший лейтенант и встал по стойке «смирно».

– Вольно! – произнес я. Это была первая команда, отданная мной.

После этого начальник прочитал следующее имя из списка – Вилли фон Хоффен. Вилли шагнул из строя и, маршируя, направился к нему, не в силах сдержать легкую улыбку.

– Теперь вы второй в команде этого батальона.

Вилли встал с правой стороны от меня. Затем были назначены четыре командира, двух из которых я видел впервые. Лейтенант Фокс, командир отряда А, лейтенант Шварц, командир отряда В, лейтенант Берг, командир отряда С, и лейтенант по фамилии Вульф, командир отряда D.

Все захлопали, и группа новых командиров, чеканя шаг, промаршировала мимо и встала в нашу шеренгу. Я чувствовал себя чуть ли не самым великим во всем мире, стоя перед множеством людей, и земля уходила у меня из-под ног. Где-то в глубине души я сомневался в правильности выбора. Что касалось Вилли и еще нескольких человек, то они на сто процентов подходили для этой работы, но раз случилось так, что выбрали и меня, то я должен был быть готов выполнить свою задачу настолько хорошо, насколько это возможно.

Остаток дня пролетел незаметно. Во второй его половине прямо на учебном плацу построили платформу. С двух ее сторон водрузили два пулемета, а саму платформу украсили флагами. На асфальте начертили белые линии, обозначавшие месторасположение каждого из четырех отрядов.

И вот настал звездный час. Обычно в другие дни в это время мы ужинали, но в тот вечер все было по-другому.

Кругом горели яркие огни, и повсюду развевались флаги, а мы маршировали под музыку военного оркестра. В ста метрах от платформы на парад собралась вся Академия, и мы вышагивали так четко, что я ощущал, как под нашими ногами дрожала земля. Мы с Вилли, как лидеры батальона, маршировали чуть впереди, в двадцати пяти шагах. Начальник нашего лагеря восседал на породистом скакуне сразу же за платформой, и, когда мы приблизились к нему, он крикнул:

– Отряды А, В, С, D. Стой! Раз, два! Направо!

Прозвучала следующая команда:

– Смена караула!

И мы с Вилли направились к платформе.

Подойдя ближе, я узнал адмирала Канариса и старшего адмирала Деница. Мы отдали честь и отрапортовали на русском языке. Адмирал Канарис засмеялся:

– Вы должны простить их, грос-адмирал, но эти мальчики уже так свыклись с мыслью, что они русские, что даже сейчас не могут выйти из образа.

После его слов я доложил по-немецки, но от сильного волнения мой язык заплетался, и слова звучали немного смешно:

– 115-е прусское подразделение военно-морских сил построено и готово выполнить любое задание.

Адмирал Канарис улыбнулся мне, и они в сопровождении своих офицеров секретной службы спустились с платформы. Здесь же рядом стоял маленький стол, где лежал церемониальный меч, который адмирал Дениц поднял. Адмирал Канарис сделал шаг в нашу сторону, и оркестр заиграл государственный гимн. Когда стихли последние аккорды, адмирал Канарис поднял меч в воздух, вытянув перед собой на уровне груди. Мы с Вилли положили руки на меч, и начальник школы произнес клятву верности: