Царствование императора Николая II - Сергей Ольденбург

А. П. Извольский отказался дать Совету министров какие-либо объяснения о своей беседе с Эренталем, сославшись на то, что внешняя политика составляет прерогативу государя. Он, видимо, был смущен происшедшим и поражен реакцией общественного мнения. Он не мог отрицать, что «согласился» на аннексию, – тем более что он был связан прежними договорами; он только мог указывать, что его согласие было условным, – но для тех, кто возмущался самым фактом аннексии, разговор о компенсациях мог бы показаться постыдным торгом… К тому же, как основательно замечал «Вестник Европы» – «вырвать эти области из австрийских рук можно было бы теперь, как и раньше, не иначе, как путем победоносной войны». А Россия к войне не считала себя готовой. А. П. Извольский хотел подать в отставку, но государь ее не принял.

Формальное разрешение спора об аннексии было оттянуто; прошло более пяти месяцев, боснийский вопрос уже переставал волновать широкую публику в России – земельные реформы в Думе, а затем дело Азефа заслонили проблемы внешней политики. За это время Австрия и Болгария договорились с Турцией, и та примирилась с утратой своих суверенных прав – за финансовое вознаграждение. Россия оказала при этом содействие Болгарии, уступив ей на несколько лет причитающиеся с Турции взносы контрибуций за войну 1878 г. Затем Россия, не дожидаясь конференции, признала независимость Болгарии. Но вопрос о Боснии оставался неразрешенным, и в Сербии продолжалось сильное волнение, поддержанное надеждами на русскую поддержку. Австро-Венгрия решила воспользоваться случаем, чтобы силою утвердить свое преобладание на Балканах, и начала грозить Сербии войной, если та не признает аннексии. Сербия отвечала, что этот вопрос должен быть разрешен «международным трибуналом». Положение становилось угрожающим.

В этот момент Германия выступила с предложением посредничества. Она выдвинула следующий компромисс: Германия повлияет на Дунайскую монархию в смысле отказа от насильственных действий против Сербии и добьется, чтобы Австро-Венгрия формально испросила согласия держав на аннексию Боснии, если Россия, со своей стороны, обещает заранее дать такое согласие. Инструкция Бюлова германскому послу Пурталесу от 8 (21) марта гласила: «Ваше Превосходительство заявит г. Извольскому самым определенным образом, что мы ожидаем точный ответ – да или нет; всякий уклончивый, условный или неясный ответ мы были бы вынуждены счесть отклонением нашего предложения. В таком случае мы отошли бы в сторону и предоставили бы событиям идти своим ходом; ответственность за все дальнейшие последствия пала бы исключительно на г. Извольского».

Это заявление было бы неточно называть ультиматумом, но скрытая в нем угроза также была несомненна. Что значило «предоставить событиям идти своим ходом»? Очевидно – поход Австрии против Сербии, а если бы Россия захотела вмешаться, то Германия, по договору Тройственного союза, поддержала бы свою союзницу.

Германское предложение все же давало формальный выход из тупика, и государь (9 марта) телеграфировал императору Вильгельму, что оно «показывает желание найти мирный исход» и что он «сказал Извольскому пойти навстречу». Но он в то же время предупреждал, что «окончательное расхождение между Россией и Австрией неизбежно отразится на наших отношениях с Германией. Мне нечего повторять, как такой результат был бы мне тягостен…»

11 (24) марта А. П. Извольский дал утвердительный ответ германскому послу, который на радостях даже телеграфировал своему правительству: «Не исключено, что это – поворотный пункт» и что теперь «наступит новая ориентация русской политики в смысле сближения с Германией». Трудно было ошибиться более жестоко!..

Русское общественное мнение было плохо осведомлено о ходе переговоров, и, когда в газетах 14 марта появилось сообщение всем участникам Берлинского договора об австрийском вопросе и о заранее данном согласии России на аннексию, в печати и в думских кругах поднялась целая буря. Спрашивали – почему Россия все время требовала международной конференции и теперь признала аннексию раньше, чем менее в этом вопросе заинтересованные Англия и Франция? Чтобы как-нибудь объяснить это решение, в обществе говорили о том, будто Германия пригрозила объявить России войну, если та немедленно не согласится на признание. Писали о «дипломатической Цусиме». Изображали происшедшее как унизительное поражение России. Наряду с искренним чувством обиды тут действовали и политические факторы: желание оппозиции подчеркнуть и преувеличить новую неудачу «царского правительства» и стремление сторонников англо-французской ориентации углубить расхождение между Россией и Германией.

При всем том несомненно, что Австро-Венгрия всей своей политикой, начиная от Санджакской дороги и кончая угрозами похода на Сербию, проявила полное неумение или явное нежелание считаться с исконными традициями русской политики – тогда как Германия во время боснийского конфликта явно «оптировала» (сделала выбор) в пользу Австрии, разойдясь в этом случае с заветами Бисмарка, писавшего в своих мемуарах, что Германия никоим образом не должна «оптировать» между Россией и Австрией.

Боснийский кризис разрешился, но оставил весьма глубокий след в международных отношениях.

* * *

В начале 1909 г. русское общество было взволновано сенсационными событиями в среде крайних левых. Обе революционные партии, социал-демократы и социалисты-революционеры, переживали полосу отлива и разочарования. Влияние их падало даже в студенческой среде. В то же время, хотя убийства полицейских и «экспроприации» продолжались, все более смешиваясь с простым разбоем, за 1907 и 1908 гг. не было серьезных террористических актов, хотя и было раскрыто несколько революционных заговоров.

В январе 1909 г. в заграничной печати появилось сообщение, что член Центрального комитета партии социалистов-революционеров, Евгений Филиппович Азеф, бежал от партийного суда и признан «провокатором». В России это известие дней десять не разрешали печатать; газеты, сообщившие о разоблачении Азефа, были конфискованы. Но 19 января в Петербурге был неожиданно арестован бывший директор департамента полиции А. А. Лопухин – и с этого дня, в течение двух-трех недель, дело Азефа стало главным предметом разговоров.

В Государственную думу было внесено по этому поводу два запроса – один кадетами, другой крайними левыми.

Имя Азефа было новым для широкой публики, но оно было очень хорошо известно в революционной среде. Азеф считался лучшим техником революционного дела, стоял во главе боевой организации партии социалистов-революционеров, был членом ЦК партии (он же участвовал в свое время в «съезде оппозиционных и революционных организаций» осенью 1904 г.). Теперь оказывалось, что Азеф был агентом охранного отделения, и об этом рассказал социал-революционерам не кто иной, как бывший директор департамента полиции!

Положение было настолько необычным, что молва немедленно преувеличила значение Азефа до фантастических размеров. Читая иные газеты, можно было думать, что он одновременно руководил всею революцией и всей борьбой против нее. Теперь, хотя многое в деятельности Азефа так и осталось невыясненным, можно более точно определить его истинную роль.