Повести каменных горожан. Очерки о декоративной скульптуре Санкт-Петербурга - Борис Алмазов

^{Миргородская ул., 1Б}

Следующим явлением стали львиные головы, украсившие фасад новопостроенного банка на углу 5-й Советской и Мытнинской улиц.

Тоска моя не прошла! Мне показалось, что это дань модному нынче фольклору по поводу «золотых погон поручика Голицына», когда у каждого второго нашего соотечественника дедушка вдруг оказался либо князем, либо купцом и уж обязательно белогвардейцем. Странно, как при таком обильном, как получается по разговорам «потомков», числе они не победили?

И вдруг! На углу Манежного переулка и улицы Восстания снимают строительные леса с абсолютного «новодела», и на меня смотрит настоящий, но совершенно современный маскарон. И все в нем как положено: и подтекст, и многозначность образа, и взгляд в вечность, и тайна! А самое главное — классическая глубина мысли, окультуренная образованием и талантом архитектора.

Какая горькая, душераздирающая ирония в этих бывших имперских двуглавых орлах со свернутыми шеями, как испуганно, но как храбро топорщит крылья совенок — символ мудрости!

Настоящее произведение изобразительного искусства, как музыка, которую нельзя пересказать. Музыку ведь нельзя и понимать разумом — она не алгебраическая безусловная формула, но ее можно чувствовать, и вот это ощущение музыки, все равно данное вам природой, опытом или образованием, и есть понимание! То же и в архитектуре, то же и в живописи, и в скульптуре. Если можно пересказать — это литература, если нельзя, а как там у Шекспира: «А он рыдает!..» Тогда вы получили послание от художника и прочувствовали его!

Как удалось архитектору Питанину в совершенно современном здании продолжить эту тонкую золотую нить, соединяющую нас с прошлым? Не ведаю. Но удалось! И маскароны на ул., Восстания, 44, тому подтверждение. И у них есть продолжение!

На Тележной, еще без номера — рядом дом № 13, целый фриз: на багровокрасном, как кровь, граните кованое лицо Александра Невского. Вот ведь как — и не скульптура, и не икона, а то самое «чуть-чуть», с чего, как говорил И. Репин, и начинается искусство.

Ничего мы не забыли, растеряли много, но, наверно, настало время собирать камни, «зубрить зады» — как говорили гимназисты перед экзаменами. И нам, пользуясь периодом мира и относительного благополучия, — учиться, наращивать ту «тонкую пленку культуры», которую вроде бы так легко потерять, ан вот она все в России не рвется, а уж какие мастера разрушения стараются.

И совсем рядом, на маленькой новостроенной церковке, под стенами оскверненного, разрушенного, а теперь трудом и муками народа восстанавливаемого большого монастыря, с беленых стен глядят четыре символа евангелистов, четыре буквицы из летописи — четыре резных камня. Выходит, резной камень Суздаля и Владимира допетровских времен вернулся? Да нет! Вернуть ничего нельзя, ничего нельзя повторить! Но можно не утратить, если понять, осмыслить и принять! Главное, стараться понять! Тогда и средневековое изображение станет современным.

И глянут на нас оттуда, из вечности, каменные лики нашего города, чтобы поддержать, духовно укрепить, обрадовать, избавить от одиночества и уныния. Без этих лиц невозможен Петербург, да и вся наша городская жизнь, нынче повсеместно оторванная от живой природы, — да и вся человеческая жизнь, пожалуй, тоже. А маскароны и барельефы не умерли, они затаились на время и, похоже, сегодня возвращаются! И если мы их услышим, если поймем их беззвучную речь — они нас не бросят, они помогут устоять в стеклянно-бетонно-машинном стандартизированном и неодушевленном мире!