Стальная акула. Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939-1945 - Вольфганг Отт

Он бегал по комнате, словно искал окно, поднимая пыль, осевшую на книгах и бюстах. Низкий женский голос на радио запел: «Не плачь о любви…»

— Прости, но это выводит меня из себя. Никто не верит, что моих родственников взяли ни за что, и это самое худшее. Меня это просто бесит. Понимаешь? — спросил Хейне, садясь на свое кресло.

— Да, понимаю.

— Представь себе, если бы я рассказал об этом Вегенеру. Он заявил бы, что я пьян. Или моему дорогому дядюшке, генералу. Он бы сказал: «Запрещаю тебе придумывать всякие ужасы». Или…

— Как ты думаешь, высшие чины армии — генералы, маршалы и другие шишки — знают об этом?

— Нет, думаю, что не знают. Впрочем, командующий ВВС наверняка в курсе. Но я убежден, что командующий флотом не имеет об этом ни малейшего понятия. И в это никто не поверит, когда война будет проиграна…

— Ты уверен, что мы ее проиграем?

— Не прикидывайся дурачком. В любом случае, никто не поверит, что мы ничего не знали о том, что наше правительство отправляло безвинных людей в лагеря.

Певица сообщила своей невидимой аудитории, что не любит оставаться ночью одна, и тут завыла сирена воздушной тревоги. Тайхман закурил сигару. У нее оторвался кусочек, он плюнул на него, чтобы приклеить, но, тем не менее, она зажглась.

— После войны мы сведем счеты с этими негодяями, можешь быть уверен, — сказал он.

— Мы?

— Да, мы. Все мы, фронтовики — армейские, моряки и летчики, — объединимся, и я могу тебе обещать, что даже боевые части СС к нам присоединятся. И тогда бандитам Гиммлера придет конец. Неужели ты думаешь, что немецкие солдаты, не говоря уж о профессиональных офицерах, будут рисковать на фронте жизнью ради того, чтобы господин Гиммлер убивал дома невинных людей?

— После войны никого из нас не будет в живых. Или мы будем копать канавы для союзников.

— Да, если мы будем воевать на подлодках, то нас точно не будет в живых, но…

— В войну вступила Америка. Это означает, что теперь союзники задавят нас численностью. На море и в воздухе они уже превосходят нас в двадцать раз. Мы не можем воевать в таких условиях. Мы можем только умереть.

— И ты думаешь, все эти шишки наверху знают об этом?

Радио заиграло польку «Триш-траш». Потом певец с голосом евнуха запел: «Тебе с женщинами везет…» Тайхману показалось, что Хейне слушает песню, но он вдруг выкрикнул:

— Да, они знают об этом. Если, конечно, они не идиоты!

— Ты все видишь в черном свете.

— Погоди минутку. Как ты собираешься завоевать Россию? Как ты собираешься завоевать Англию и Америку? Ты можешь мне это сказать? Это они нас завоюют. И наши генералы прекрасно это знают. Но они будут продолжать воевать.

— Союзники говорят о безоговорочной капитуляции.

— А ты на что надеялся? Ты думаешь, для Германии будет лучше закончить войну, положив все ее население? Хорош же такой патриотизм! Нет, наши генералы отлично знают, чем закончится для нас война, и, тем не менее, собираются воевать до последнего снаряда. И знаешь почему? Потому что они хорошие солдаты. И после войны…

— Ты думаешь, что после войны они останутся в живых?

— Высшие чины, как правило, не погибают в бою — у них гораздо больше шансов выжить, чем у простых солдат. И это для них очень важно, особенно если они проиграют войну, — они сядут писать мемуары. И в них расскажут нам, какие они были умные, как талантливо командовали войсками. Они расскажут нам, что, если бы те меры, которые они якобы предлагали, были приняты вовремя, война была бы выиграна. Но меры приняты не были, и в этом виноват, конечно, некий ефрейтор; тот самый ефрейтор, перед которым они стояли вытянувшись в струнку и орали «Хайль, мой фюрер!», когда он снисходил до того, чтобы дать им орден или маршальский жезл.

И в своих мемуарах они будут рассуждать о стратегии и тактике. И конечно же напишут, что во всех начинаниях ими руководила любовь к родине, и больше ничего. Но они не напишут ни единого слова о том, что они делали, или, наоборот, не делали во время расправы с Ремом, когда ефрейтор показал свое истинное лицо — лицо массового убийцы. Я думаю, все они в это время были в отпуске. И они ни единым словом не обмолвятся о том, как в 1938 году стояли и наблюдали, как головорезы из СС гнали по улицам еврейских женщин, детей и стариков, оскорбляя и осыпая их ударами. Я тебя спрашиваю, Ганс, — разве так должны вести себя немцы? С каких это пор немцы стали нападать на беззащитных людей и сжигать их храмы? С каких?

Хейне закурил. Ему пришлось несколько раз чиркнуть спичкой о коробок, прежде чем она зажглась; потом он глубоко затянулся, выдохнул дым через нос и положил сигарету в пепельницу.

— Я всегда думал, что офицерский корпус должен задавать тон всем остальным — и где же были немецкие офицеры в ту ноябрьскую ночь 1938 года, когда сжигали синагоги? — Хейне снова затянулся. — Я ждал, что они возмутятся. И моя мать тоже ждала. На следующее утро она покончила жизнь самоубийством.

По радио сообщили о приближении вражеских самолетов. Диктор объявил, что над Северной Францией обнаружен огромный флот бомбардировщиков, летящих в сторону Германии.

Хейне раздавил сигарету.

— Не хочу играть роль предсказателя, но могу сказать тебе одну вещь: мы заплатим за ту ночь такую цену, какую еще ни разу не платили за всю нашу историю.

— Тогда за что же мы воюем?

— Я тебе скажу. Мы воюем ради того, чтобы кучка людей могла еще немного продержаться у власти и командовать нами…

— Ты не прав, Герд. Ты не справедлив. Но я тебя понимаю — у тебя есть на это право. Но ты забываешь, что у нас есть и такие офицеры, которые воспринимают свою профессию как идеал. И они не будут стоять и смотреть, как немецкий народ ведут на бойню…

— Ты забываешь, что офицеры — это специалисты, упрямые специалисты с узким кругозором. Да, они хорошо знают свое дело. Именно поэтому союзникам потребуется время, чтобы разгромить нас. Но то, что находится за пределами профессии, их нисколько не интересует, а если и интересует, то мимоходом — все эти события вроде путча Рема, поджога синагог, заговора Фриша. Они тебе скажут: «Мы евреев не убивали». Это типичный немецкий аргумент. В Германии, когда горят дома булочников, мясники стоят и смотрят, и наоборот. А руководители промышленности скажут: «Мы войны не хотели». Нет, они не хотели, они только финансировали ее и сделали на ней хорошие деньги. А пасторы скажут: «Мы не хотели Гитлера». А теперь я спрошу тебя: кто его вообще хотел? Можешь ли ты сказать мне, что сделали эти люди, чтобы не допустить его к власти? Сегодня концлагеря переполнены. Я не знаю, сколько священников в Германии, но могу поспорить, что в лагерях их не наберется и пяти процентов. А что можно сказать о пехотном соединении, в котором только пять процентов солдат готовы умереть во имя победы?

Снаружи завыла сирена воздушной тревоги. По радио для разнообразия заиграли марш.