Последний солдат Третьего рейха. Дневник рядового вермахта. 1942-1945 - Ги Сайер

Весрейдау, с отвращением наблюдавший происходящее, затеял с офицерами, возглавлявшими лагерь, спор. Но он мог бы поберечь свою глотку. Сверху уже поступил приказ, отменяющий глупую муштру для солдат, уже побывавших на передовой. Теперь мы должны были, как в сорок первом и сорок втором, маршировать сплоченными рядами и вести войну до победного конца.

Походы были долгие. Мы проходили парадным маршем целые села и орали песни. Это делалось с целью произвести впечатление на местное население. Впечатление мы произвели, но не то, на которое рассчитывало командование. Мальчишки приветствовали нас, а девушки улыбались.

Но рутина не кончалась. Нам даже пришлось учиться отступать бросками назад. Такое в бою всегда пригодится.

Каждый четвертый день с пяти до десяти вечера был выходной. Мы наводняли Невоторечную и Суречную, две деревни, ближе всего находившиеся к лагерю. Крестьяне часто зазывали нас в дома и давали выпить, а иногда и поесть. Многие развлекались с девушками, отнюдь не проявлявшими застенчивости. Этих нескольких часов свободы было достаточно, чтобы позабыть про любые неприятности.

На следующий день мы снова возвращались к учениям, которые нам уже порядком опостылели. Несмотря на это, мы подчинялись приказу. Возможно, другого выхода нет, рассуждали мы. Мы еще верили, что любой приказ не подвергается сомнению. А что, вдруг и вправду эти учения помогут нам побыстрее выиграть войну?

Наконец-то нам выдали новую форму. Некоторые мундиры отличались от тех, к которым мы привыкли. Нам выдали блузы, вроде тех, которые сейчас носят французские солдаты, штаны в складочку, напоминавшие костюм для игры в гольф. Но новую форму выдавали главным образом новобранцам. «Великая Германия», считавшаяся элитной дивизией, сохранила обмундирование старого образца. Нам даже выдали новые ботинки, что еще больше подчеркивало привилегированное положение дивизии.

Но вскоре радость от новой формы сменилась разочарованием. Качество ее было намного хуже, чем прежней. Мундиры оказались из хилого материала, напоминавшего картонку. Сапоги изготовлены из жесткой низкосортной кожи. На лодыжках она ломалась, а не собиралась. Хуже всего дело обстояло с бельем: оно было сделано из такой ткани, что чувствовалась она только в тех местах, где была сшита вдвое — на кайме и швах. Новые носки, в которых мы так нуждались, оказались из какого-то синтетического материала.

— Ну уж нет, благодарю покорно, — заявил Гальс. — Русские носки мне больше нравятся.

Новые носки были намного длиннее прежних, но грели меньше. Они были изготовлены из нейлона — тогда про него мало кто слыхал.

Мы перевели на новые сапоги массу гуталина со склада, чтобы они приобрели солдатский вид.

Все же нам гораздо приятнее было носить новую одежду, пусть и из синтетики, чем прежние лохмотья. Перемена в обмундировании произвела впечатление и на местных жителей: увидев нас, они решили, что дела у вермахта идут на поправку.

Гальс, неотразимый в своей новой форме, в очередной раз влюбился в миловидную польку. Он не мог не влюбляться и каждый раз во время отдыха с ума сходил от любви.

На этот раз он донимал нас рассказами о том, как ухаживает за своей полькой.

— От твоей потаскушки нам тошно, — пожаловался Ленсен. — Поцеловал бы и убежал. И все дела!

Линдберг усмехнулся. Он вспоминал последнее свидание, на которое они пошли с Ленсеном, Пфергамом и Зольмой. Они загнали в амбар польку, которой было не меньше сорока. И она охотно поддалась их страстному порыву. Четыре часа они провели с ней.

— Когда мы еще были заняты делом, — радостно рассказывал нам Зольма, — приходил муж. Он смеялся вместе с нами и говорил: «Для меня мамаша уже слишком стара. Рад, что она подошла вам!»

Они выпили с ее мужем.

— Ваша полька просто свиноматка, — возмутился Гальс. — А вы — стадо кабанов. Никакой романтики.

Его слова потонули во взрыве хохота. С нами смеялся и пастор Пфергам — а что ему оставалось делать, хотя любовные успехи нашей роты внушали ему растущие опасения.

Я не особенно отваживался на приключения. Похлопал двух девчонок по попкам, но дело этим и ограничилось. Ведь я продолжал любить Паулу и часто ей писал. Я ничего так страстно не желал, как отпуска. От вида обнаженного тела мне становилось не по себе. Вспоминалось виденное на поле боя: трупы, из которых торчат кишки. Я предпочитал платоническую любовь в письмах. Паула для меня была совершенно особенной, не такой, как другие, хрупкой, чудесной. Ее нельзя распотрошить — так я, по крайней мере, думал.

Был еще случай, который дал товарищам основание вдоволь надо мной посмеяться.

Мы отдыхали в Суречной. Стояла отличная погода, правда немного морозная. Мы пребывали в веселом расположении духа. Правда, хотелось есть. Нам теперь давали в столовой такие маленькие порции, что из-за стола мы вставали голодными. Обычно крестьяне были не прочь продать нам еду в обмен на бумажки. Правда, выглядели они как фальшивые банкноты. Деньги нам давали в качестве добавления к карточкам, полагавшимся оккупационным войскам. Легче всего было с яйцами.

В Суречной мы разделились. Гальса с полькой оставили в Невоторечной. Село находилось в непосредственной близости от лагеря, и солдаты уже освободили его от излишков продовольствия. Мы решили прошагать лишние пять километров до Суречной, также расположенной на Днестре, и пройтись по окрестностям, попытать удачу на хуторах, расположение которых каждый солдат знал наизусть.

Я зашагал по дороге, шедшей между двумя заснеженными холмами. Еще сейчас в моей памяти жива эта картина. У подножия холма замерзший прудик, по которому ходят желтые утки и никак не могут понять, что случилось с водой. Я повернул направо. Передо мной возникло несколько разномастных деревянных построек.

Я уже направился к одной из них, когда со двора показалась женщина, одетая как средневековая крестьянка. Мы улыбнулись друг другу. Она что-то сказала, но я не понял.

— Guten Tag, Frau. Ei, bitte?^[12] — попросил я.

Я не думал, что она поймет, если я заговорю по-французски. А как по-немецки «яйца», может, и знает.

— Ei, ei, bitte.^[13]

Она, не переставая улыбаться, подошла поближе. Женщина что-то говорила, но мне были непонятны и ее слова, и ее жесты. Я лишь улыбался в ответ. Она жестом пригласила меня идти за ней, и я повиновался. Мы подошли к амбару. Она стала карабкаться по приставной лестнице, наказав мне держать ее. Я во все глаза смотрел на проворную хозяйку хутора. Увидав это, она махнула рукой, чтобы я следовал за ней. Преодолев робость, я начал взбираться вверх. В соломе было полно кур. Полька согнала их и собрала несколько яиц. Ухмыляясь, она подошла ко мне, держа еще теплые яйца в руках, и засунула их мне в карманы.