Последний солдат Третьего рейха. Дневник рядового вермахта. 1942-1945 - Ги Сайер

Офицеры и солдаты, которые должны были нас проводить, не произвели на нас приятного впечатления, а военные жандармы, бляхи которых блестели в тумане, были и вовсе отвратительны. У всех организаций есть полиция, может, встречаются среди полицейских и неплохие люди. Но полицию под Ромнами мы хотели бы забыть навсегда.

Так мы и шли. Нас сопровождала пара жандармов в грязном мотоцикле. Они не стали слишком затруднять себя и сгонять нас в тройки, а пустили шагать так, как есть. Это отступление от обычая было нам приятно. Может быть, жандармам было известно, что нам пришлось пережить, и они решили дать нам послабление. Нам удалось выбраться. И теперь все будет, наверное, в порядке.

Мотоцикл вынуждал нас нестись во весь опор. Мы прошли по грязной жиже километра три и, наконец, очутились перед большим лагерем, где ожидали нас те, кто пришли сюда раньше. Стемнело. Шел ливень. Колючая проволока покрылась влагой. Два солдата с автоматами провели нас на территорию. Тут мы и остановились. Мотоциклы уехали. Мы сгрудились на небольшой площадке за проволокой и не знали, что и думать.

Мы пытались убедить себя, что в армии такой порядок. Холодный прием объясняется нашим поражением под Конотопом. Они заставляют нас ждать, чтобы разместить в чистых удобных казармах, или же готовят наши пропуска.

Размышляя так, мы позабыли про грязь, ливень и колючую проволоку.

Так мы простояли два часа. К нам присоединился еще один взвод. Дождь усиливался. Вода текла с нас ручьями. Неподалеку стояли сараи с хорошими крышами и окнами со стеклом. Туда отправляли группами по двадцать человек. Мы ожидали своей очереди. Наконец-то всем нашим страданиям настанет конец. Те, кто попадал в бараки, не возвращались. Наверное, уже спят и видят сны.

Через час настала и наша очередь. Двадцать солдат во главе с двумя фельдфебелями и лейтенантом пошли в здание. Здесь стоял автономный генератор. Повсюду было светло. Нам даже стало неудобно оттого, что мы ввалились сюда все в грязи. Перед нами за длинным столом сидели военные разных рангов и жандармы. Подошел обер-ефрейтор и рявкнул так, как в прежние времена в Хемнице:

— Приготовиться к проверке, подготовить документы и оружие!

От такого приема нам стало совсем не по себе.

— Предъявите документы, — снова прорычал жандарм.

Он допрашивал лейтенанта, стоявшего прямо передо мной.

— Где ваш взвод, лейтенант?

— Уничтожен, господин жандарм. Одни пропали без вести, другие погибли. Нам пришлось нелегко.

Жандарм не обратил внимания на его слова, продолжая листать документы:

— Вы оставили свой взвод?

Мгновение лейтенант молчал. Воцарилась тягостная тишина.

— Это что, военно-полевой суд? — громко спросил он.

— Я здесь задаю вопросы, лейтенант. Где ваша часть?

У лейтенанта, да и у всех нас возникло чувство, что мы в западне. Мало кто из нас мог дать точный ответ на этот вопрос. Лейтенант пустился в объяснения, но все было тщетно. Жандармы ничего не хотели понимать и требовали только ответа на вопросы, которые были в анкете.

К тому же у лейтенанта не было полагающегося ему бинокля. Жандарм был просто поражен. То, что перед ним стоит чудом оставшийся в живых человек, потерявший десять килограммов веса, его не удивляло. Зато пропал выданный всем офицерам «Цейс», а также футляр для карты и список взвода, за который отвечал лейтенант. Слишком многого не хватало. Армия не разбрасывается вооружением. Немецкий солдат скорее умрет, чем будет швырять где попало армейскую собственность.

Лейтенанта приписали к штрафному батальону, а с петлиц сняли три лычки. Ему еще повезло. Смотреть на него было жалко. Его отвели в сторонку два солдата.

Настала моя очередь. Я застыл от страха. Достал документы из внутреннего кармана. Жандарм просмотрел их, бросив на меня укоряющий взгляд. Но мой жалкий вид несколько смягчил его. Молча он продолжал разглядывать бумажки.

К счастью, я соединился со своей частью, поэтому избежал необходимости подписывать какие-либо бумаги. Кружилась голова, ноги стали как ватные. Жандарм зачитал список предметов, которые обязаны иметь солдаты. Я выложил все, что было в моем распоряжении. Оказалось, у меня пропало четыре предмета, в том числе и чертов противогаз. А я его выбросил сознательно.

Мои бумаги переходили из рук в руки: жандармы изучали их и ставили печати. В панике я предпринял идиотский шаг. Чтобы вызвать их расположение, я вытащил из патронташа девять неиспользованных патронов. Глаза жандарма загорелись. Он напоминал альпиниста, покорившего вершину.

— Вы отступали?

— Так точно, господин унтер-офицер.

— Так почему же не отстреливались? — рявкнул он.

— Так точно, господин унтер-офицер.

— Что значит «так точно»?

— Нам было приказано отступать, господин унтер-офицер.

— Черт побери! — гаркнул он. — Что же это за солдаты такие? Спасаются, не сделав ни единого выстрела.

Бумаги опять пошли по рукам. Допрашивавший меня жандарм перелистал их, переводя глаза с замызганных страниц на мое лицо.

Я следил за движением его губ. Возможно, он отправит меня в штрафной батальон, и тогда меня ждет передовая, разминирование полей, лагерь, где теряет всякое значение слово «свобода», и запрещение переписки.

Я едва сдерживал слезы. Наконец жандарм вернул мне бумаги и солдатскую книжку, а тем самым и свободу. Штрафной батальон миновал меня. Беря свой ранец, я всхлипнул. Слезы показались и у солдата, что стоял рядом.

Толпа в изумлении взирала на меня. Чувствуя себя полным ничтожеством, я выбежал на улицу через дверь напротив и присоединился к товарищам. Они стояли под дождем в другом конце лагеря, а вовсе не нежились в мягких постелях, о которых мы мечтали. Струившаяся по спинам и плечам вода подтверждала крушение нашей мечты.

Несмотря на пощечину, которую мы получили от благодарной родины, нам еще повезло.

Через три дня мы узнали, что на следующий же день после того, как мы переправились на другой берег, русские предприняли атаку. Возможно, причиной этого стал провал операции по захвату Киева, где отчаянно сражалась крохотная немецкая армия. В отместку русские решили очистить территории, занятые вермахтом. Через сутки оставшиеся на восточном берегу шесть-семь тысяч солдат уже были обречены.

Наблюдатели, находившиеся в траншеях западного берега, видели, как двигались к реке орды русской пехоты. Началась паника. Многие бросились в воду. Кругом рвались снаряды; они уничтожали наши пулеметы и легкие зенитные орудия. Русские, которыми двигало желание во что бы то ни стало добиться победы, шли вперед, не считаясь с потерями. Паника сменилась безумием. На последний отбывавший паром бросилась толпа. Те, кому удалось сохранить спокойствие, призывали не отчаиваться. Пришлось даже использовать оружие. Плот отшвартовался и прошел несколько метров, едва держась под весом массы людей. Тех, кто пытался ухватиться за плот, ждал удар тяжелых сапог. А на причале солдаты дрались за каждое плавучее средство. Многие кончали жизнь самоубийством. Плот прошел еще несколько метров и начал тонуть. Крики ужаса смешались с грохотом боя. В воде оказалось две тысячи перепуганных до смерти солдат. Одни цеплялись за других и топили своих товарищей.