На войне как на войне. "Я помню" - Артем Драбкин

– Слушай, командир, а мне за старые грехи ничего не будет?

– Ты же воюешь, – говорю ему прямо, – конечно, ничего не будет!

Какой я оказался наивный, но я так и думал, откровенно говоря. Я уже говорил, что был такой майор Гвалия, он охранял у немцев железную дорогу, а когда петух ему клюнул в одно место, он понял, что бесполезно за немцев сражаться, только тогда пришел в лес. И Берия грузин, как положено, на службу вернул, а нашим украинцам и русским, которые были полицаями и добровольцами, их всех посадили. Но нельзя сказать, что садили так уж совсем безвинных. У меня в отряде был Николай Бойко-Баев, я у него еще в начале поинтересовался:

– Чего ты сейчас Баев, а пришел к нам как Бойко? – Он объяснил:

– Дело в том, что немцы к украинцам благонадежно относятся, вот я и решил фамилию изменить.

И оказалось, что он такой предатель, негодяй из негодяев, в ростовской тюрьме он служил в зондеркоманде, и, когда немцы отходили перед нашими войсками, эти сволочи из зондеркоманды врывались в камеры, вытаскивали оттуда военнопленных, заставляли копать яму и там и расстреливали. Кое-кто догадался, что вытаскивают из камер не просто так, и не хотели выходить, так этот Бойко врывался в камеры и прямо там из автомата военнопленных расстреливал. И, кстати говоря, у меня в отряде в течение полумесяца работали работники СМЕРШа и проверяли каждого в отряде. Так Бойко арестовали сразу же в первый день, комиссар Андрей Сермуль пошел его выручать, потому что Бойко действительно был хорошим командиром, бывало, придешь к нему во взвод, он как отдаст команду «Смирно!» и докладывает по всем воинским правилам. Но там Сермулю говорят:

– А что, вы, комиссар, хотите рядом с ним сесть? Мы это можем, вы же пришли выручать негодяя из негодяев!

Был у меня и Женя Туркалов, его убил его же родной брат Туркалов, потому что он был большим подлецом, его и так сразу бы арестовали. Он в оккупации убил лесника, который ему браконьерствовать мешал, и вообще по душе нехороший был.

– С питанием ситуация к 1942 году не улучшилась?

– Нет, продолжало быть очень тяжело. У Макарова в отряде большинство уже умерло, сам он стал начальником штаба, Макаров немножко выпивал, приходил к нам в отряд и просил всё спирта, мы давали, он выпивал. А алкоголики ведь больные люди, так он прятал от Северского бутылку и порой говорил:

– Товарищ командир, что-то живот заболел, разрешите, я в кусты побегу?

– Давай. – Он побежит и выпьет из фляжки, Северский как-то унюхал и набросился:

– Ты что, водку пил или срал?

Нашей группе помогало то, что в ней находился отличный охотник Лаврентьев, он даже как-то умудрился лягушку сварить – однажды набрал лягушек, ел и нас угощал, приговаривая:

– Итальянцы жрут лягушек, следовательно, и мы можем есть.

В другой раз Лаврентьев принес обделанную тушу, сказал, что козла убил, мы поели, в конце он обтер губы и сказал:

– Все, больше выть не будет.

– Что значит выть? – удивился Грузинов.

– Да собака у старых казарм вечно воет, теперь не будет.

Ну, тут мы на него набросились:

– Какой же ты мудак, не мог сразу сказать, что мы собаку ели?

Но голод продолжался и зимой 1942/43 года. Собралась у нас группа во главе с Шуваловым и Бережновым, Шувалов был настоящим следопытом, можно выразиться. В феврале 1943 года мы пошли в совхоз, где разводили коней. В группу входили: Шувалов М.М., Бережнов А.Ф., Вихман А.А., Дементьев Н.И., Грузинов Г., Леонтьев С., Полежченко А.С., Пономарев Б., Кособродов К., Бондаренко И., Сомолка Б., Сермуль А.А., Кодаев П., Крапивский И.В., казах Утмашев и Уманский И.

Пришли мы в колхоз, на левой стороне в 200 метрах стояли румыны, а конюшни их на правой стороне. В селе светло от огней домов, мы решили пробраться в дома, покушать хоть, поспать нормально. Но Шувалов сразу говорит:

– Вы что, с ума, что ли, сошли? В 12 километрах немецкие части в Бахчисарае, вас всех наутро перестреляют как куропаток!

Тогда мы вошли в конюшню, где конюхи для нас отобрали 21 лучшую лошадь австрийской породы и сказали нам:

– Вы нас свяжите и кляп нам в рот вставьте, иначе нас расстреляют за помощь партизанам!

Мы их аккуратненько связали, положили на пол конюшни, сели на коней и аллюр три креста. Нам повезло, что как-то не встретились нам на железной дороге посты, и когда за конями шли, и когда с ними возвращались. Когда вышли на опушку леса, сразу одну лошадь убили, крови напились, от нее сразу подъем сил идет. Быстро разделали лошадь, нагрузились вещмешками и пошли в лес. У расположения отряда видим, что постовой Степан Карасдаев обнял дерево, его можно было стукнуть, и он упал бы и не поднялся. Голод был. Раскрыл я перед ним свой мешок, он весь затрясся, как увидел мясо, я его предупредил:

– Степа, осторожно, а то умрешь от переедания! Но он, конечно, все равно много съел. Только к 1943 году с питанием стало получше, мы постоянно отбирали продовольствие у немцев, кроме того, начали летать над нами самолеты и бросать гондолы на парашютах. Причем о прилете самолетов нас заранее предупреждали радиограммой на имя Македонского, в определенном месте мы ждали. Но было и такое, что при выброске продукты повреждались, особенно когда мешки с сухарями сбрасывали. Он летит как бомба, свистит страшно, не дай бог попадешь, убьет на месте. А когда на землю падает, сухари все рассыпаются. Оружие стали на парашютах сбрасывать. Было и такое, что летчики в другое место, чем оговоренное, сбрасывали. Бывало, татары-националисты брали, и однажды, я хорошо помню, связного выбросили на парашюте в зимнее время, он попал на сук. У него была шуба, и распороло ему все страшно, он умер мучительной смертью. А мы искали его, потому что получили до этого радиограмму о том, что его сбросят. И увидели только такую страшную картину.

– Как бы вы оценили комиссара отряда Андрея Сермуля?

– Очень высоко, он начал партизанить с первых дней. Он мотоциклист, в лес приехал на собственном мотоцикле. В первый же день своей партизанской жизни я подружился с Андреем Сермулем. Он был в отряде с истребительного батальона. Но пацан пацаном. Увидел мою бескозырку и предложил меняться. Он мне теплую шапку, а я ему свою бескозырку. На дворе ноябрь, холодно, я, не задумываясь, согласился. Надел его шапку, и так тепло стало. На следующее утро смотрю, идет Андрей, на голове платок, а сверху моя бескозырка. Кто бы мог подумать, что придет время, и я стану командиром самого крупного в Крыму партизанского отряда, а Андрей его комиссаром.

Позже Андрей рассказал мне свою историю – он был сыном латышского каторжанина Андрея Сермуля, которого еще в 1907 году за революционную деятельность царь сослал в Сибирь. После падения царского престола латышская диаспора переманила больного революционера вместе с семьей в Крым. И вот 25 июля 1941 года газета «Красный Крым» поместила короткую заметку: «Рабочий мастерской Симферопольского автомотоклуба комсомолец Андрей подал заявление в горвоенкомат. В нем он горячо просит послать его в действующую армию…» Тогда, в июле 1941 года, военкомат принял заявление молодого электрика, но вместо передовой Андрея отправили с мотоциклом в 3-й партизанский отряд.