Дети крови и костей - Томи Адейеми

Мое тело просыпается быстрее, чем разум. Хотя ужас агонии позади, ноющая боль все еще обжигает мне спину. Она вспыхивает, стоит мне открыть глаза. Я вздрагиваю. Что это? Где я?

Гляжу на полотняный шатер, установленный над моей койкой. В голове туман, я помню только объятия Инана. При мысли об этом сердце трепещет, словно я все еще в его сильных руках. Но все остальное кажется таким размытым, будто случилось тысячу лет назад. Его слова, наши слезы. Тростники, щекотавшие спину. Больше я их не увижу…

…черные глаза Сарана наблюдают, как нож лейтенанта вонзается в мою спину.

«Я был бы плохим королем, если бы не напомнил тебе о том, кто ты есть…»

Резко сажусь на кровати, вцепившись в грубые простыни. Боль снова накрывает волной, так что я едва подавляю стон, когда кто-то входит в палатку.

– Ты проснулась!

Рослая веснушчатая девушка-маг со светло-коричневой кожей и копной белых косичек подходит ко мне. Я вздрагиваю, когда она прикасается ко мне, но от тепла, проникающего сквозь хлопок моей туники, у меня вырывается вздох облегчения.

– Кани, – представляется она. – Приятно видеть, что ты пришла в себя.

Я разглядываю ее. Мне кажется, что я видела двух похожих на нее девчонок на поле для агбон.

– У тебя есть сестра?

Она кивает:

– Близняшка. Но я симпатичнее.

Пытаюсь улыбнуться, но не чувствую радости.

– Насколько все плохо?

Мой голос кажется мне чужим. Он жалкий и пустой. Словно эхо, отражающееся от стен высохшего колодца.

– О, это… Уверена, со временем…

Закрываю глаза, готовясь услышать правду.

– У меня получилось залечить раны, но… думаю, шрамы останутся.

Я был бы плохим королем, если бы не напомнил тебе о том, кто ты есть.

Снова передо мной холодные и бездушные глаза Сарана.

Бездушные.

– Но я недавно этим занимаюсь, – вырывается у Кани. – Уверена, лучший целитель уберет их.

Я киваю, но это уже неважно. Даже если стереть надпись, боль останется. Тру опухшее израненное запястье. Там, где магацитовые наручники впивались в кожу, тоже остались шрамы. Этого тоже не исцелить.

Полог шатра раскрывается, и я оборачиваюсь. Не хочу никого видеть, но потом слышу:

– Зел?

Этот голос полон нежности. Но он принадлежит не моему брату, а человеку испуганному и снедаемому стыдом.

Поворачиваюсь к нему: Тзайн сидит, съежившись, в углу шатра. Соскальзываю с койки. Ради Тзайна я проглочу слезы. Каждую.

– Привет, – говорит он.

Обнимаю брата, и рубцы снова горят. Он крепко прижимает меня к себе, отчего боль усиливается, но я молчу, ведь он должен видеть, что я здорова.

– Я оставил тебя тогда… – Его голос дрожит. – Разозлился и ушел с праздника. Но если бы только знал…

Отстраняюсь от Тзайна и изображаю улыбку.

– Все не так страшно, как выглядит.

– Но твоя спина…

– Все хорошо. После того, что сделала Кани, даже шрамов не останется.

Тзайн смотрит на девушку. К счастью, она находит силы, чтобы улыбнуться, и он переводит взгляд на меня, отчаянно желая поверить моей лжи.

– Я обещал папе, – шепчет он. – И маме…

– Ты сдержал слово, каждый день защищал меня. Не вини себя, Тзайн. Я не виню.

Стиснув зубы, он обнимает меня снова. Я вздыхаю от облегчения, чувствуя, что его мышцы уже не напряжены, как раньше.

– Ты проснулась.

Я поворачиваюсь к Амари. Ее черные волосы на этот раз не заплетены, а развеваются за спиной, когда принцесса входит в шатер, держа в руках солнечный камень. Он озаряет ее сиянием, но не пробуждает во мне никаких сил.

Это открытие почти лишает меня мужества. Что случилось?

В последний раз, когда я держала его, тело наполнил гнев Ойи – это позволило мне почувствовать себя богиней. Теперь же ощущаю себя мертвой.

Хотя мне не хочется вспоминать Сарана, мой разум возвращается в темницу.

Мерзавец словно вырезал из меня магию.

– Как ты?

Голос Амари возвращает меня к реальности. Янтарные глаза пристально смотрят на меня. Сажусь на койку, пытаясь потянуть время.

– Все в порядке.

– Зели… – Амари пытается встретиться со мной взглядом, но я отворачиваюсь. Она не Инан и не Тзайн. Ее не обманешь.

Кани выходит из шатра, приоткрывая полотна, так что я могу видеть пейзаж. Солнце садится за горы, прячется за вершиной, окрашивая небо оранжевым цветом.

– Какой сегодня день? – прерываю принцессу. – Как долго я была без сознания?

Амари и Тзайн переглядываются. Сердце уходит в пятки. Вот почему я не чувствую магии…

– Мы пропустили солнцестояние?

Тзайн смотрит в землю. Амари кусает нижнюю губу и шепчет:

– Оно завтра.

Ком подкатывает к горлу. Я хватаюсь за голову. Как мы доберемся до острова? Как провести ритуал? Хотя почувствовать холода мертвецов не удается, шепчу про себя заклинание.

Эми авон ти о ти сун, мо ке пе ин ни они…

…Солдат резко опускает нож. На моих губах выступает желчь. Я кричу. Но боль не уходит…

Ладони горят, я опускаю глаза. На коже отпечатались кровавые следы от впившихся в них ногтей. Разжимаю кулаки и вытираю кровь о простынь, надеясь, что никто не увидит.

Затем снова повторяю заклинание, но духи не поднимаются из земли. Магия пропала.

И я не знаю, как вернуть ее.

Осознаю это и вновь ощущаю в душе зияющую дыру, как тогда, после Рейда. Или когда увидела папу, валявшегося на улице Ибадана.

Думаю о первом колдовстве в песках Ибеджи, вспоминаю неземную энергию, исходящую от солнечного камня, и касание Ойи. Боль, пронизывающая меня сейчас, кажется даже острее, чем нож лейтенанта.

Это как снова потерять маму.

Амари садится ко мне на койку и опускает солнечный камень. Больше всего на свете хочу, чтобы его золотое сияние вновь отозвалось в моей душе.

– Что нам делать? – спрашиваю я. Если мы недалеко от хребта Оласимбо, Зария, по меньшей мере, в трех днях пути. Даже если бы магия вернулась, мы не смогли бы добраться вовремя – успели бы только отплыть на священные острова.

Тзайн смотрит на меня так, словно ему дали пощечину.