Голодная бездна - Карина Демина

В этой розовой шкатулке, которая притворялась чьей-то комнатой, Тельма задыхалась.

Неужели они все не ощущают? Как давит низкий потолок, с которого свисают бархатные ленточки с гроздьями кристаллов? Сжимаются плюшевые стены? Воздух, запертый в этой шкатулке, не пригоден для дыхания, и Тельма с трудом сдерживается, чтобы не броситься прочь.

Паника нарастала.

И она почти поддалась ей. Поддалась бы, если бы не близость Мэйнфорда. Огонь его силы горел ровно, спокойно, и когда Тельма потянулась к нему, подался навстречу.

Она не брала много.

Она вообще не брала бы, если бы не паника, которая отступила.

Да что с ней такое? Запах духов? Его Тельма ощущала и прежде. В чумном бараке он стоял плотный, густой, и непонятно было, как другие в нем не задыхаются. Тогда Тельма не знала, что этот запах слышит лишь она.

Кровь?

Здесь не было крови, как и вообще ничего по-настоящему страшного. Пожалуй, комната Синтии отличалась редкой для мест преступления благообразностью. И тело на кровати нисколько ее не портило.

Тогда в чем дело?

И Тельма, с сожалением разорвав связь – сила Мэйнфорда потянулась к ней, явно не желая отпускать, – сосредоточилась на ощущениях.

Комната?

Стены… потолок… ленты? Зачем они нужны? Красоты ради? Нет, вид лент больше не пугал Тельму. Да и прикоснуться к ним не тянуло. Ленты… кристаллы… полки… куклы на полках. Жутковатое зрелище, эти стеклянные глаза, одинаковые лица. Нет, не та эта жуть, неверная.

Столик? Склянки? Серия узнаваемая, похоже, косметике Синтия была более верна, нежели жениху.

Не то.

Кровать?

Труп? Тельме видны лишь раскинутые руки. И волосы светлые, свисающие с края кровати. Нет, вид трупа эмоций не вызывал. Вообще.

Тогда что?

Человек.

Целитель. Тот, который говорил с Мэйнфордом. Вот странно, разговор шел в шаге от Тельмы, а она не помнила ни слова. Но главное, стоило взглянуть на этого человека, который вовсе не выглядел опасным, как паника вновь накрыла и с головой. И Тельме стоило огромных усилий не закричать.

…он не представляет опасности.

…даже если он убийца, то здесь и сейчас он не представляет опасности.

…он вообще будто бы и не видит Тельму, так чего бояться?

Он сейчас уйдет. Уже уходит. Наверное, рассказал все, о чем должен был. И случайно ли, нарочно ли, но, идя к двери, до которой и было-то – три шага – он задел Тельму.

Мимолетное прикосновение.

И кожа его холодна.

Отвратительна.

И Тельма отпрянула, инстинктивно, желая лишь поскорее оказаться как можно дальше от… от него, кем бы он ни был.

Не человек.

Кто-то похожий… кто-то притворившийся человеком… он же, точно не желая расставаться с Тельмой, придержал ее за локоть, не позволив упасть.

– Прошу меня простить. – От звука его голоса к горлу подкатил тугой ком. И Тельма стиснула зубы. Она выдержит. Столько всего выдержала. – Я порой бываю так неловок…

В бледных глазах его, почти бесцветных или даже скорее синевато-бесцветных, цвета старого льда, Тельме привиделась насмешка.

– Ничего. – Она сумела выдавить это слово и остаться на месте.

Нет. Хватит.

Тельма не позволит себя запугать. Видела она вещи пострашнее этих глаз. И подавшись вперед, она заставила себя смотреть.

Превозмогая тошноту.

И панику.

И… и чем дольше вглядывалась в это лицо, тем легче становилось. Обыкновенное, пожалуй. Некрасивое. Негармоничное, но все одно привлекательное. Чем?

Брови светлые, почти белые. И кожа белая. И волосы, которые он, вопреки обычаю целителей, не стрижет, но напротив, отрастил и в косу заплетает. А главное, что плетение это знакомо… определенно, знакомо… вот только где Тельма его видела?

– Простите. – Он улыбнулся, осторожно, не показывая зубов, и Тельма отметила несуразность этой улыбки. – Мы раньше не встречались?

– Нет.

Она бы запомнила человека, чей вид способен был вогнать ее в панику.

– Да… пожалуй… – Он все же убрал руку.

И убрался из комнаты.

– Ну? – Рык Мэйнфорда заставил очнуться, стер остатки страха. – И что это было?

Злится? Определенно. Сила вон готова выплеснуться, а этого допустить никак нельзя. Сотрет все, что тут есть. Если тут, конечно, хоть что-то да есть.

– Не знаю. – Она обняла себя. Кажется, ее колотило. – Он… он меня пугает.

– Чем? – Мэйнфорд успокаивался столь же моментально, как и вспыхивал.

– Не знаю. Просто… о чем он говорил? Прости, но… я, кажется, все пропустила. Раньше со мной такого не случалось. Я… исправлюсь.

– Куда ж ты денешься, – проворчал Мэйнфорд и, к счастью, оставил Тельму в покое. – Джонни, ты как?

– Она не сама. – Джонни встал на колени у кровати. – Она ведь не могла сама, да?

И вопрос его прозвучал столь жалобно, что у Тельмы появилось преогромное желание обнять этого паренька, который был ненамного старше ее.

– А мы это сейчас выясним… Тельма?

Она кивнула.

Работа поможет. Спасет. Спрячет. Только, прежде чем шагнуть за грань чужих воспоминаний, Тельма тщательно вытерла руку. След чужого прикосновения жег кожу.

…комната.

…и хлопнувшая дверь, на которой Синтия выместила свое раздражение. Плюшевый медведь, сброшенный с кровати.

Телефон.

Этот – новейшей модели, с изящным резным диском, который проворачивается легко, мизинчиком.

– Привет, это я… конечно, ты занят! Ты всегда слишком занят для меня! – Она разрыдалась и слезы были крупными, что горох. – Вы все… только пользуетесь… вот увидишь… все вы увидите…

Синтия прижала трубку к груди.

– Нет, нет… и не отговаривай меня! Жизнь окончена! Я не могу вот так… без него…

Последние слова она воскликнула, воздев руку к потолку, и грозди кристаллов, с лент свисающих, зазвенели.

– Он отверг меня… и я не желаю больше жить!

Синтия швырнула трубку на рычаг и упала на кровать. Она лежала так, глядя в потолок, минут пять. Потом встала, подошла к зеркалу, поправила несколько растрепавшуюся прическу. Присев на розовый пуфик, Синтия подвинула пудреницу. Несколько секунд она сосредоточенно разглядывала свое отражение в зеркале, затем коснулась пуховкой щек и шеи. Подправила линию бровей. Освежила помаду.