Девичьи игрушки - Владимир Лещенко

В-да, зима 1758 г.

Ивана развязали, одели, вновь связали, но на сей раз одни лишь руки и нацепили на глаза непроницаемую черную повязку.

– И товарища моего освободите! – потребовал парень.

– Ничего с твоим немцем не приключится, – пообещал ему тот же скрипучий старческий голос – Слово даю!

Барков поверил – столько твердости и достоинства было в этом обещании. Чувствовалось, что говорил человек, имеющий здесь право повелевать.

– Но, Мастер… – попыталась возразить Колдунья. – Это опасно. Вы же слышали…

– Я отвечаю!

– Повинуюсь.

Кто-то взял с двух сторон поэта под локотки (судя по стальной хватке, все те же псы-арапы), и его, словно куль с мукой, поволокли неведомо куда. Пройдя десятка два шагов, остановились. Скрипнула открываемая дверь. В лицо пахнуло сыростью. Ваня догадался, что они покидают ритуальный подвал.

– Барон, вы здесь? – спросил наугад, став как вкопанный и сопротивляясь попыткам влечь его дальше.

– Здесь, здесь, – ответил ему глумливый голос «ученого» арапа.

Затем последовал сильный подзатыльник, и парень приложился лбом к холодной, влажной стене.

– Полегче! – гаркнул на невидимого недруга.

Шли долго. Почти все время прямо, свернув всего два или три раза.

По тому, что на него не надели шубу и оттого, что не чувствовалось стужи и дуновений ветра, не скрипел под ногами снег, да и вообще не слышно было никаких звуков, кроме шума шагов, Барков понял, что идут они по подземному ходу. Но какому же длинному, однако! И куда это он, интересно, ведет? Да кто прокопал его? Сколько труда положено!

Пару раз попытался заговорить со своими конвоирами, но бесполезно. Только на очередного леща нарывался.

– Ступеньки, – последовало вдруг любезное предупреждение сопровождающего.

Но Иван все едино споткнулся, поскольку не понял, вверх ведет лестница или вниз.

Поднялись по ступеням. Замерли. Раздался противный скрежещущий звук – наверное, открывали ключом замок. Вновь заскрипела дверь. Однако в этот раз повеяло теплом и сильным дурманящим ароматом трав и курений.

Молодого человека усадили в мягкое удобное кресло, привязав руки к подлокотникам.

Повязка пала с глаз. Он сощурился, хотя освещение в покоях, куда его привели, было неярким. Просто глаза отвыкли от света.

Посидел так некоторое время, приходя в себя. Потом, по обыкновению, принялся изучать место, куда его занесла судьба.

Помещение явно было какой-то лабораторией. И одновременно кабинетом.

Посредине стоял большой, в рост человека, стол, больше напоминающий жертвенник, ибо вместо деревянной крышки имел мраморную. На нем громоздились кучи книг, тетрадей, свитков, а также всевозможная утварь, необходимая для химических опытов: колбы, пробирки, реторты, мраморные ступки с пестиками, чашки и плошки с насыпанными в них непонятными веществами. Точь-в-точь как у академика Ломоносова.

Рядом со столом в неприличной позе застыл человеческий костяк. Такое положение скелету мог придать только отъявленный циник. Костяшки левой руки располагались в районе прежней задницы и словно чесали ее. Десница же находилась спереди, там, где у человека находится причинное место. Жест, в котором были закреплены кости, не оставлял сомнений в том, чем именно занимается костяк. Еще и хребет немного согнут, лопатки откинуты назад, а череп осклабился вроде как от удовольствия.

Тьфу, сплюнул поэт. До чего ж надобно не уважать человеческую натуру и самое смерть, чтобы так изгаляться над людскими останками.

Три стены покоев занимали стеллажи. Два из них были заставлены книгами, а третий представлял собой нечто вроде Кунсткамеры.

Стеклянные банки и баночки с заспиртованными уродцами. Крысы о двух головах, пятилапый котенок, трехглазый пес…

Впрочем, представителей собачьего племени было в кабинете превеликое множество и в самых разнообразных видах. Тут тебе и чучело матерого волка, вставшего на задние лапы, и отдельные члены, упрятанные в банки со спиртом. Больше всего было песьих глав – крупных и совсем маленьких.

Это сколько ж живности извели, прикинул Ваня.

А еще тут были зеркала. Но какие-то странные. Черные, будто из полированной бронзы. И ничего не отражавшие. Отчего ж решил, что сие именно зеркала? И сам не мог понять. Подумалось, и все тут.

В носу немилосердно закрутило от острого запаха благовоний. Он громко чихнул.

– На старовье! – тут же пожелали ему.

Парень дернулся с испугу.

Еще минуту назад в комнате не было никого, кроме него самого. А тут словно из-под земли, выросла длинная сухая фигура, одетая в дорогой, но уже какой-то вылинявший камзол. На голове нелепый «рогатый» парик из трех рядов завитых и напудренных локонов. Лицо скрыто бархатной черной маской.

– Благодарствую, – пискнул господин копиист.

– Ну сдравствуй, крестник, – осклабился хозяин кабинета, обнажив пеньки полусгнивших зубов. – Давненько не виделись!

Маска упала на мраморную поверхность стола.

– Ва-ваше высокопре… – перехватило дыхание.

Жаль, что руки были связаны. А то бы точно перекрестился.

– Ох, Ваня, много чудесного открывает перед нами ее величество наука! – Старик отхлебнул из хрустального стакана глоток какой-то мутной, дурно пахнущей жидкости. – Вроде бы и умер человек двадцать с лишним лет насад, а с помощью хитрых селий был воскрешен и жив-здоровехонек…

В выцветших глазах на миг вспыхнул дикий огонь. Гримаса боли перекосила лицо, на котором явственно проступали жуткие шрамы, полученные полвека назад в пыточной князя-кесаря Ромодановского. Раньше они прятались под густым слоем пудры, но теперь настолько потемнели, что скрыть их под гримом стало невозможно.

– Снал бы ты, что я видел там, са гранью небытия… Впрочем, сам все уснаешь, когда придет твой черед… Страшно и жутко… Смерть ушасна, мой друг… Я ведь всегда боялся ее, слодейки… Сатем и посвятил большую часть своих ученых санятий исготовлению эликсира долголетия, коий всегда имел при себе во флаконе… Помню, просил государя Петра Алексеевича, чтоб в случае моей смерти не велел хоронить меня тотчас, но подошдал бы пару ден, влив мне в рот снадобье ис пусырька… Один рас так и случилось… И когда я ошил, его величество сильно испугался и даше на несколько месяцев удалил меня от двора…