Верное слово - Ник Перумов

– Пришлось… – проговорил Решетников, доставая из кармана платок. Снял очки и, подслеповато щурясь, принялся протирать, словно ничего важнее в этот момент для него не было. – Всё-то у вас, Витя, «пришлось». Вы не Гречиным, вы обманом своим по ней ударили. Сперва смертью, а потом воскрешением. И я высказать не сумею, как мне жаль, что поверил вам, заподозрил поначалу, что кто-то из ваших «серафимов» сорвался. Что ввязался в вашу затею. Ведь я помогал вам, думал, жизнь спасаю. И не прощу себе никогда, что…

– Спасали. Только не мою. Я должен был умереть, чтобы перестали раскапывать кармановский след. Переиграть мы Кощея могли только вдвоем. И видите, кем оказался наш враг! – Потёмкин вглядывался в лицо учителя горящими глазами, словно сбросив в этот момент лет тридцать, а то и все сорок. Искал одобрения, участия, понимания. Словно, повторяя много раз сказанное и решённое, мог сам себя оправдать. Как раньше, когда удавалось раз за разом заговаривать больную совесть. Но в этот раз всё было иначе – словно за два года, живя бок о бок с ним, Серафима Зиновьева лишила его этого дара – договариваться с самим собой. Забрала это ценное для военного мага умение с собой в небытие, как Кощеево бессмертие.

– Жестокая, слишком жестокая получилась у нас с вами шутка, – проговорил Решетников. – От неё очень хорошая и сильная женщина так и не оправилась. Ткнул ей фашист в открытую рану – и победил. Но ранили-то её мы. Вы и я. Сказал бы я, кто мы с вами, да слова верного, в отличие от вашей Маши, подобрать не умею… Идите домой, товарищ декан. Я сам с бумагами закончу, чтобы больше никто не потревожил «героической седьмой». Все так ошарашены тем, что мертвяк магическую безопасность страны почти что возглавлял, что не станут в закорючки смотреть. Спишите на вахте ключ. Скажите, я сам всё выключу и закрою.

Потёмкин замялся, остановился в дверях, глянул на пожелтевшую карточку. Но профессор Решетников подошёл и спрятал снимок в нагрудный карман.

Виктор Арнольдович торопливо вышел.

В квартире было темно и чисто. Уезжая в Карманов, Сима позаботилась о том, чтобы оставить всё в идеальном порядке. Словно и не жил здесь никто.

Потёмкин прошёл по комнатам, бесцельно открывая шкафы и ящики. Заглянул на кухню, как будто искал чего-то. Хоть какого-то следа, что она была здесь. Жила два года: сидела за столом, накрытым клеёнкой с яблоками; читала книги в кресле под торшером; вешала рубашки в шкаф с большим зеркалом.

Рубашки – каждая на отдельной вешалке – были на месте: не отдала, не выбросила. Может, просто не успела?

Виктор Арнольдович прикрыл шкаф. Зеркало на створке отразило полутёмную комнату и серый квадрат окна. На мгновение почудился у шторы чей-то силуэт. Потёмкин вздрогнул, отступил на шаг, к письменному столу, и едва не вскрикнул, когда в ногу впилось что-то острое – закатившийся под стул карандаш.

Потёмкин, не включая лампы, сел за стол и уставился в тёмную, покрытую зелёным сукном столешницу.

* * *

Поезд мерно стучал колёсами, покачиваясь, словно громоздкая, неладно собранная колыбель. От этого привычного ритма становилось если не спокойнее, то легче. Мелькали в щели между занавесками на окне редкие фонари, светили золотом сквозь листву осени.

Кармановский председатель Игорь Дмитриевич Матюшин сидел на нижней полке, держа на руках завёрнутую в тощее казённое одеяло жену, укачивая, как ребёнка. То и дело украдкой целовал в лоб, проверял, нет ли жара. Словно завороженный, смотрел из-под опалённых бровей на мелькающие в ночи огни.

В углу подрагивала в такт ходу поезда треугольная тень от края верхней полки – словно покачивалось тёмное крылышко.

– Надо будет мшаника загнать и спать уложить, и общежитие для Лены выбить… – прошептала Маша сонно. Глаза у неё были ещё красные, припухшие от слёз, в складках губ залегли тени, и Игорь неумело, большим пальцем, разгладил эти складки, провёл ладонью по медным волосам жены.

– Варя говорила как-то, что у них в больнице место есть сестринское, – продолжила Маша, – хотя… по медицине у нас всегда была Нелли… – Она всхлипнула, ткнулась влажной щекой в грудь Игоря. – Вот бы сладилось у Лены с Иваном Степановичем. Хорошо было бы, правда?

– Спи, сваха Ханума, – усмехнулся одними губами Игорь. – Приедем и обо всём подумаем. Но по окнам скакать и под заклинания боевые лезть уж точно больше не дам. Ты у меня какой-то сумасшедший неисправимый романтик…

– Я у тебя социалистический реалист, – фыркнула Маша, поудобнее заворачиваясь в одеяло. – Верю в светлое коммунистическое будущее в отдельно взятом городе Карманове. Как я могла у мамы Гали сидеть, если ты… если тебя нет рядом? Взяли бы сразу, может, Нелли и Сима…

Маша заплакала.

– Не надо, – оборвал её муж. – Бабка говорила, от слёз мёртвым только тяжелее. Не тревожь их там.

– А сам меня ругал, – отозвалась Маша, улыбнулась сквозь слёзы. – Советский маг, атеист, ты же понимать должен, что нет никакого «там».

– Так я и в ангелов верить не должен, однако же знаком сразу с несколькими, а на одном даже женат.