Хозяйка Серых земель. Люди и нелюди - Карина Демина

— Прошу прощения, — некромант сделал шаг, закрываясь пологом тьмы, — мне следовало вспомнить, что для метаморфов свойственен повышенный уровень эмпатии.

Себастьян отряхнулся.

Эмпатия, значит.

Повышенный уровень.

Свойственен. Чужая шкура сползала медленно, нехотя.

— И еще раз простите великодушно, — некромант отвесил глубокий поклон, — я не представился. Зигфрид. Княжич…

Он запнулся и поправился:

— Князь Стриковский.

— Себастьян, ненаследный князь Вевельский.

— Приятно видеть благородного человека, однако могу я узнать, что делаете вы и сии милые дамы в месте, столь мало подходящем для людей…

— Да… — Себастьян поддел остатки черепа ногой. — В гости вот… заглянули… а вообще, ищем мы одну особу…

— Уж не Эржбету ли Баторову?

— Увы, сия дама, не могу сказать чтобы благочестивая, преставилась в прошлом годе…

— Не без вашей, как понимаю, помощи? — Зигфрид склонил голову набок.

— Разве что самую малость…

— Порой и малости довольно, чтобы произошло многое. Но… — он прислушался к чему-то, происходящему в доме, — не могу сказать, что эта новость меня печалит.

Он переплел тонкие пальцы, потянулся так, что кости захрустели.

— Напротив… многое становится понятным… что ж, вынужден откланяться… в ближайшее время прошу вас не покидать этой комнаты, что бы вы ни услышали.

Зигфрид поклонился, мазнув пышным манжетом по полу.

— Не прощаюсь. Полагаю, мы еще увидимся…

— Буду рад, — вежливо, но не совсем искренне ответил Себастьян. — А…

— Это сон. Пройдет.

— Быть может…

— О нет, — прервал Зигфрид, — благодарю премного за предложение, однако я и сам справлюсь. В конце концов, этому меня всю жизнь учили…

Он шагнул во тьму, бархатистую, живую, которая обняла его нежно, укрывая.

А потом захлопнулась дверь.

И звук этот вывел Евдокию из сна. Она вздрогнула, села, озираясь с видом растерянным и даже несчастным, какой бывает у человека, внезапно очутившегося в месте незнакомом и пугающем.

— Что?

— Ничего, Дуся, уже ничего…

Она мотнула головой и вытерла нос ладонью, непроизвольный смешной жест, который не подобает княгине…

— Я уснула?

— Точно.

— И… долго?

— Часа два. Я не стал вас будить.

— А… — Блуждающий Дусин взгляд остановился на скрюченном трупе нежити, и Себастьян мысленно проклял себя за этакую неосмотрительность.

Впрочем, кричать Евдокия не стала, но хриплым спросонья голосом поинтересовалась:

— Что это?

— Нежить, — честно ответил Себастьян. — Мертвая уже. То есть совсем мертвая.

Она кивнула спокойно, будто бы при каждом своем пробуждении ей случалось видеть нежить.

— А… — Евдокия запустила пальцы в косу, которая растрепалась, и в голову пришло, что выглядит Евдокия совершеннейшею неряхой.

Грязная.

Вонючая… и с косой вот растрепанной. Почему-то сие обстоятельство беспокоило ее сейчас куда сильней что престранного места, в котором она оказалась, что мертвой нежити.

— А… почему на ней платье Вильгельмины?

Спросила и поняла, до чего глупо прозвучал вопрос этот.

— Примерить взяла? — предположил Себастьян и хихикнул. А после захохотал во весь голос, так громко, что шарахнулись прочь и наглые тени, и без того ныне присмиревшие, и буря притихла, и сам дом.

Он отозвался на этот смех скрипом ставен, кряхтением старческим.

Вздохом.

— И… извини, Дуся, это нервное… примерить… взяла…

— И ты извини.

— За что?

— За вопрос глупый…

Где-то наверху, но рядом, совсем рядом, заплакал ребенок. Голос его был слышен ясно, и Евдокия вздрогнула.

— Стоять! — Себастьян успел вцепиться в ее руку. — Это морок.

— Но…

— Здесь неоткуда взяться детям, Дуся. Разве ты не поняла? Они мертвые… они все мертвые… и давно уже…

Ребенок заходился плачем. Иногда он замолкал, но ненадолго, чтобы после вновь захныкать, а то и заговорить. И в лепете его слышалась мольба.

— Мы просто…

— Нет.

Себастьян и сам рад был бы не слышать этого плача, такого настоящего… и поневоле закрадывалась мысль, а что, если и вправду дитя?

Верлиоки украли. Принесли…

Зачем?

А кто их знает… нежить ведь… и Себастьян просто взглянет, убедится, что…

Нельзя выходить.

— Мама, — всхлипнуло дитя и дверь толкнуло, а та распахнулась. — Мама… мамочка…

Оно было почти настоящим.

Девочка в белом кружевном платьице, слишком чистом, слишком ярком для этого места. Волосы золотистые локонами завиты, уложены тщательно. На голове — венчик серебряный.

— Ты здесь? — повторяла она, впрочем не решаясь войти.

Крутила головой. Принюхивалась.

А Евдокия, только глянув в черные пустые провалы глазниц, закусила кулак, чтобы не закричать.

— Мамочка… забери меня домой… мне так страшно…

Из-под кружевного подола выглядывали босые ножки.

— Я замерзла, мамочка… пожалуйста…

Из пустой глазницы выкатилась слеза, крупная, рубиново-красная.

— Не смотри. — Себастьян развернул Евдокию от двери, сжал так крепко, что она дышала-то с трудом.

И хорошо.

Иначе не устояла бы… ведь дитя совсем… и прехорошенькое… и так плачет. Нельзя, чтобы дети плакали. Сердце разрывается…

— Злые вы, — вдруг совсем иным, скрипучим голосом сказала девочка. — Уйду я от вас.

И ушла.

Лишь темнота, ее поглотившая, вздохнула сыто.