Хозяйка Серых земель. Люди и нелюди - Карина Демина

Волосы-пакля. Уродливый оскал. Зубы треугольные.

— Хорош-ш-ша… — поинтересовалась она, остановившись в шаге от Себастьяна.

— Как мечта некроманта…

За спиной твари сгустилась тьма, сделалась плотной, вязкой, как кисель. А в следующий миг из клубка ее вытянулась рука с ножом. И нож этот, глядевшийся нелепым, старым, перерубил шею твари.

— Извините, — раздался мягкий голос, — но хочу заметить, что вы несколько превратно представляете себе мечты некромантов.

— Неужели? — Себастьян на всякий случай отступил.

Мало ли…

— Вы, как и многие другие, стали жертвой стереотипов, — с упреком произнес молодой человек, который выбрался из тьмы. Вернее было бы сказать, что он не выбрался, но сама тьма скатилась с черного его камзола. Клочья ее лиловой паутиной остались на манжетах, слегка скрадывая восковую их желтизну.

— В таком случае приношу свои искренние извинения. — Себастьян поклонился.

И внезапный гость ответил же поклоном, но куда более глубоким. Он убрал нож в рукав и тьму с манжет стряхнул. Воротник оправил.

Он был удручающе молод.

На первый взгляд.

Второй же замечал и седину в светлых волосах, и морщины вокруг глаз, и неестественно строгое, усталое выражение этих самых глаз. Такое подошло бы пресвятому старцу.

Глядел гость на Себастьяна.

Внимательно. Испытующе. И, верно, тоже видел больше, нежели прочие.

— Вы все же человек, — наконец произнес юноша. — Большей частью.

— Метаморф.

— Доводилось читать, но не доводилось видеть… однако вам не следует опасаться меня. — Юноша прижал раскрытую ладонь к груди. — Я вижу, что вы в этом доме случайный гость… как и эти прекрасные панночки…

Точеные ноздри дрогнули.

— Знакомый запах.

Шаг — и странный гость остановился у козетки.

Руку протянул, коснулся рыжих волос Яславы. В этом жесте не было ни ласки, ни интимности, свойственной подобным жестам. Напротив, он был деловит.

Юноша поднес руку к носу и долго тщательно обнюхивал пальцы. Затем наклонился, коснувшись точеным, хотя и несколько крупным носом Яславиной макушки.

— Определенно… близкое родство.

— С кем?

— С тем, кому я обязан возвращением к жизни. — Он вновь провел ладонью по Яславиной голове, но уже бережно, лаская. — Всегда хотелось иметь сестру… сколько лет прошло?

Безумная беседа, но, пожалуй, не менее безумная, чем все, что происходит вокруг. И скукоженный труп бывшей хозяйки дома, весьма, следует заметить, вписывавшийся в мрачную обстановку комнаты, был лучшим свидетельством безумия.

— Не стоит сожалеть. Она собиралась вас сожрать.

— Я уже понял. — Себастьяна передернуло. Нет, у него имелось пристрастие к женщинам роковым, но настолько роковых до сего дня не встречалось. — Кто это был?

— Верлиока, — охотно ответил некромант. — Целое гнездо свили… обычно они поодиночке охотятся, потому как прожорливые очень. Находят берлогу где-нибудь в лесу, там и обитают. Прикидываются девицей заплутавшей, на помощь зовут, а как кто откликнется, то и сжирают. Живьем.

— Чудесно. — Себастьян на всякий случай отступил от твари, пусть она и не подавала признаков жизни, но мало ли… с нежитью никогда нельзя быть точно уверенным, что нежить сия не представляет опасности.

— Она не восстанет, — поспешил уверить некромант. — Я знаю свое дело. К слову, верлиоки обладают удивительной способностью сохранять жертву живой.

Он отошел от спящей Яславы и, подняв череп, протянул его Себастьяну.

— Вы не будете столь любезны?

— Конечно.

Череп был сухим и казался хрупким. Легким.

Некромант же, вытащив давешний нож, сунул его меж челюстей верлиоки. Надавил.

— Сувениры собираете? — поинтересовался Себастьян, поддержания беседы ради.

— Что? О нет… скорее, материал. Видите ли, верлиоки из той немногочисленной группы условно разумной нежити, которая почти не владеет магией. Так, легкий морок способны напустить… сон вот… и то эти способности проявляются лишь у взрослых особей. Молодняк берет силой.

Зубы выламывались с премерзостным хрустом.

— Но факт, что жертва, попавшая в лапы верлиоки, способна жить… более того, у Афона Керрийского я встретил описание одного прелюбопытного происшествия…

Зубы некромант ссыпал в кошель. И было в деловитых движениях его нечто успокаивающее, умиротворяющее даже.

— …когда жертву оную удалось отбить. Афон утверждает, что верлиока успела отъесть часть руки, разорвала живот, добралась до печени. И по всему жертва — а жертвою стал единственный сын местного баронета, должна была бы погибнуть. Но юноша выжил!

Он сунул пальцы в череп, нахмурился.

— Вы могли бы поднять повыше?

— Без труда…

— Так вот, более того, все раны его затянулись быстро! И даже плоть на руке частично восстановилась… чудо приписали святой Харильде, которая обреталась в тех краях, но я полагаю… полагаю… ага… вот он… держите крепче.

Некромант вытащил пальцы и вогнал меж челюстей нож.

— Я полагаю, что дело вовсе не в святой… мне попадались зубы верлиок. Так вот, они внутри полые… почему?

— Понятия не имею.

И, говоря по правде, Себастьян не горел желанием знать. Однако же высказать сие вслух было бы крайне невежливо по отношению к спасителю, впрочем скорее занятому черепом невезучей верлиоки.

— Я предположил, что в этих полостях находится некое вещество вроде змеиного яда… и это вещество способно исцелять… я хотел изучить этот вопрос, но, к сожалению, не успел.

— Отчего же?

— Меня убили, — просто ответил парень и череп забрал. — А потом заставили вернуться и привязали к телу. Вы не представляете, какая это боль, когда душу силой возвращают в тело. А тело заставляют жить… жертвы верлиоки мучаются часами. Мы… вы ведь не ответили, сколько времени прошло.

Много.

Себастьян знал это и смотрел в серые глаза некроманта, надеясь, что в собственном его взгляде не будет жалости. Жалость такие не выносят.

— Лет двести… или больше. Сейчас…

Он заставил себя произнести дату, которая вдруг показалась невероятной, будто бы не этот паренек в черном камзоле попал в чужое для себя время, но он, Себастьян.

Чужие чувства были яркими.

Оглушающими.

Удивление.

И боль. Много боли, потому что череда одинаковых, наполненных мукой дней обрела вдруг плоть. Он видел эти дни, нанизанные на нить вечности, бусинами ярко-красными, не то из шерсти свалянными, не то из крови сваренными. Он слышал грохот сердца, которое столько раз пыталось остановиться, но билось и билось… и крик свой слышал, зная, что крик этот не нарушит вязкой тишины подвала.