Закон Дарвина - Олег Ростислав

Теперь я знаю,

Что, когда я был мальчиком,

Такая черная дыра

Пролетела сквозь меня.

Она пролетела сквозь сердце,

И там образовался крохотный кусок пустоты.

(Очень похоже на сказку про Кая…)

Сначала она была маленькой,

И я заклеивал дырку волшебными картинками,

Которые брал из своей головы.

И волшебные картинки заклеили мое сердце.

Они были яркими и теплыми от крови,

И двигались, когда сердце билось.

Но черные дыры становятся больше и больше,

(Это можно посчитать из каких-то уравнений, но я их все уже забыл…)

Поэтому картинки стали проваливаться в пустоту

В моем сердце.

Сергей Петренко

Над дорогой вставало солнце – зимнее, яркое и холодное. Княжество тут кончалось – неподалеку виднелся кунг с прямым дымком над ним и бронеавтомобиль в капонире из бетонных блоков, над которым мертво висел флаг на высоком флагштоке.

Семнадцать человек – взрослый и шестнадцать подростков, мальчишек и девчонок, – стояли на дороге уже, в сущности, не в Княжестве. Все, кроме одного, держали своих коней. Этот один – безоружный мальчишка – стоял спиной к дороге, лицом к остальным. Его лицо было злым и закаменевшим.

– Ну что, Багдад, – сказал Никитка Климин, и в его голосе тоже была злость, но не мертво-каменная, а звонкая, горячая, – думал, мы тебя не раскусим? – и мерзко выругался. Даже девчонки не стали цыкать на тринадцатилетнего мальчишку, старший брат которого был убит и даже неизвестно, где похоронен. – Думал, мы дурачки?

– Помолчи, Никита, – тихо сказал Верещаев. Он один не сам держал коня – повод его жеребца придерживал Димон Зубов. – Багдад, но это и впрямь глупо. На что ты надеялся? Я ведь понял все, еще когда Семеров привел тебя ко мне. Дело на тебя мне передали из Липецка потом, не успели твои хозяева его уничтожить. А понял-то я все с ходу. С ходу, – повторил он. Печально повторил.

Багдад судорожно вздрогнул плечами. Спросил хрипловато:

– Если поняли… зачем меня с собой брали? Я мог вас застрелить.

– А у тебя было такое задание? – усмехнулся Верещаев. Ребята за его спиной загудели.

– Может, его заставили? – соболезнующе спросила вдруг Иринка. – Может, у него семья в заложниках?

– Ну и что?! – резко, непримиримо отрубил Никитка. Багдад снова дернул плечом:

– Нет у меня никого… ни в заложниках, нигде. Вообще никого нету, поняли?!

– Были, – вдруг сказал Эдька Прохоров. – Уже были. Братья, сестры… даже отец. И даже Мать появилась. Ты сам ото всех них отказался. Сам их предал, скот.

Багдад вскинул на Эдьку злые, непонимающие глаза, шевельнул губами… и вдруг обмяк и потупился: понял, о чем и о ком говорил Прохоров. Опять поднял глаза, обвел взглядом стоящих вокруг, задержал его на Верещаеве, который смотрел на мальчишку спокойно и не мигая. И снова опустил глаза. Теперь уже – совсем.

– Ты думаешь, ты один такой? – презрительно обронил Юрка Земсков. – Были и другие такие же. Только они или сразу все рассказывали, или потом… рассказывали все равно. Прощенья просили. А ты – ты до последнего крысил. Пока тебя за химок с присланным диском не схватили и в твою подписку носом не ткнули.

– Да что с ним говорить! – выкрикнул, бледнея, Никитка. Его поддержал Игорек:

– Шлепнуть гада!

– Тихо. – Верещаев повел головой, этим движением пресекая начавшийся было общий шум. Подошел к Багдаду, мирно, негромко велел: – Глаза подними.

– Не могу, – мучительно выдавил Багдад. – Стыдно.

– Не ври, – в голосе Верещаева появилась капелька брезгливости. – Хотя бы сейчас. Не стыдно тебе, а – страшно. Было бы стыдно… – Он не договорил, потер рукой грудь слева. – Не бойся. Я тебя отпускаю… – И резким жестом снова оборвал начавшийся было опять шум.

– Куда? – Багдад еле выговорил это, вздрогнул.

– А куда хочешь. Хочешь – иди к своим добрым хозяевам, просись у них, чтобы отвезли в хорошую страну. Если твои хозяева еще живы и еще здесь. Хочешь – беспризорничай. Но чтоб в княжестве духу твоего не было. Тебе Родина не нужна, ты так сам решил. Но и ты ей – без надобности. Все честь по чести, мена на мену.

И это было – все. Все – в гораздо большей степени, чем гневные и злые выкрики ребят.

Багдад повернулся, как на строевом занятии, и пошел прочь.

Пройдя метров двадцать, он все-таки обернулся. Обежал взглядом плотную стенку людей на дороге. Прошел еще пару шагов спиной вперед, повернулся снова и побрел прочь, сутулясь и загребая ногами.

– Сейчас бы его… – Димка, до сих пор молчавший, вдруг притронулся к кобуре «парабеллума». – Зря отпустили тварь.

Верещаев посмотрел в глаза брату Петьки. Пропавшего Петьки.

– Не зря, – обронил Ольгерд. – Он сам себя наказал. Без веры, без родины, без друзей – не жизнь; кому, как не вам, знать это? Вот и пусть существует дальше… – Он обвел своих мальчишек светлыми, золотыми от злости глазами и повысил голос: – Может статься так – особенно в том мире, который был раньше, что человек живет и без веры, и без родины, и без друзей. И обвинять его в этом – глупо и постыдно. Нет тут его вины. Но если ему все это дают, а он в протянутые хлеб-соль плюет – оправдания ему нет. Какие бы красивые слова его ни научили говорить в оправдание.

Поднявшийся ветер заносил поземкой с верхушек сугробов по обочинам цепочку следов на дороге.