Башня шутов - Анджей Сапковский

В комнате, через которую они проходили, было тише испокойнее. Здесь за станками сидели трое художников. Они были так увлеченыработой, что даже не повернули голов.

На доске первого художника был только грунт и эскиз, поэтомусодержание будущей картины угадать было нельзя. Произведение второго было ужедостаточно проработано, проступило изображение Саломеи с головой Яна Крестителяна блюде. На Саломее было ниспадающее до ног и совершенно прозрачное платье,художник позаботился о том, чтобы проступили детали. Самсон Медок хмыкнул.Рейневан вздохнул, взглянул на третью доску и вздохнул еще громче.

Картина была почти совершенно окончена и изображала святогоСебастьяна. Однако Себастьян на картине принципиально отличался от привычныхизображений мученика. Правда, он по-прежнему стоял у столба, по-прежнемувдохновенно улыбался, несмотря на многочисленные стрелы, вонзенные в живот иторс эфеба.[253] Впрочем, на этом подобие оканчивалось. Ибоздешний Себастьян был абсолютно гол. Он стоял, так роскошно свесив чрезвычайнотолстый срам, что картина эта у любого мужчины должна была вызывать чувствособственной неполноценности.

– Специальный заказ, – пояснил Шимон Унгер. –Для монастыря цистерцианок в Тшебнице. Извольте, господа, пройти в индергмашек.

С близлежащей Котельной улицы доносился дикий грохот и лязг.

– У этих, – показал головой Шарлей, с некоторыхпор что-то писавший на листке бумаги, – у этих, видать, много заказов.Бойко идут дела в котельницком деле. А как у вас, дорогой господин Шимон?

– Застой, – довольно грустно ответил Унгер. –Заказы, правда, есть. Ну и что? Если невозможно товар развозить? Четверти милине проедешь, а тебя уже задерживают, откуда, е, куда выспрашивают, по какомуделу, в сапетах[254] и вьюках копаются…

– Кто? Инквизиция? Или Колдиц?

– И те, и другие. Попы-инквизиторы у доминиканцев, о,рукой подать, сидят. А в господина старосту Колдица ну прям дьявол вступил… Ивсе из-за того, что недавно схватил двух чешских эмиссаров с еретическимипосланиями и манифестами. Они, когда их пыточный мастер в ратуше припек, тут жепоказали, кто с кем сносился, кто им помогал. И у нас здесь, и в Яворе, вРахбахе, даже по деревням, в Клечкове, в Виpax… Только здесь, в Свиднице,восьмь на кострах сгорело на выгоне перед Нижними воротами. Но всамделишнаябеда началась неделю назад, когда в день апостола Варфоломея, в самый полдень,на вроцлавском тракте кто-то замордовал богатого купца, господина МиколаяНоймаркта. Странное, ох, ё, странное это было дело…

– Странное? – неожиданно заинтересовалсяРейнмар. – Почему?

– А потому, юный господин, что никто понять не мог, ктои зачем господина Ноймаркта убил. Одни болтали, ё, мол, рыцари-разбойники,хоть, к примеру, тот же Хайн фон Чирне или Буко Кроссиг. Другие говорили, чтоэто Кунц Аулок, тоже тот еще бандюга. Аулок, говорят, какого-то парня по всейСилезии гоняет, потому как тот парень чью-то жену опозорил насилием ичаровством. Третьи толкуют, что непременно тот самый преследуемый парень иубил. А еще одни болтали, что убийцы – гуситы, которым господин Ноймаркт чем-тонасолил. Как там было взаправду, не угадаешь, но господин староста Колдицвзбесился. Клялся, что с убийцы господина Ноймаркта, когда его поймают, живьемшкуру сдерет. А в результате товар нельзя развозить, потому что постояннопроверяют то одни, то другие, если не Инквизиция, так, ё, старостовы… Да, да.

– Да, да.

Рейневан, который уже давно что-то чертил углем на листе,вдруг поднял голову, ткнул локтем Самсона Медка.

– Publicus super omnes, – сказал тихо, показываятому лист. – Annis de sanctimonia. Positione hominis. Voluntas vitae.

– Что?

– Voluntas vitae. А может, potestas vitae. Стараюсьвоспроизвести надпись на обгоревшем листке Петерлина. Ты утверждал, что этоважно. Или забыл? Мне надо было вспомнить, что там написано. Вот я и вспоминаю.

– Ах да. Правда. Хммм… Potestas vitae. К сожалению, уменя это ни с чем не ассоциируется.

– А мастера Юстуса, – проговорил вполголосаУнгер, – все нет, ё, и нет.

Словно в ответ на заклинание дверь открылась, и появилсячеловек в черной просторной, подбитой мехом делии с очень широкими рукавами. Наартиста-художника он не смахивал. А смахивал на бургомистра.

– Здравствуй, Юстус.

– Клянусь костями святого Вольфганга. Павел? Ты? Насвободе?

– Как видишь. А зовусь теперь Шарлеем.

– Шарлей, хммм. А твои… эээ… компаньоны?

– Тоже на свободе.

Мэтр Шоттель погладил тершегося о его щиколотку кота,появившегося неведомо откуда. Потом присел за стол, сплел руки на животе,внимательно посмотрел на Рейневана, долго, очень долго не отрывал глаз отСамсона Медка.

– Ты приехал за деньгами, – наконец с грустью вголосе угадал он. – Должен тебя предупредить…

– Что дела идет неважно, – бесцеремонно оборвалего Шарлей. – Знаю. Слышал. Вот список. Написал, утомившись ожиданием.Все, что на нем проставлено, я должен получить завтра.

Кот запрыгнул Шоттелю на колени. Гравировщик задумчивопогладил его. Долго читал. Наконец оторвал глаза от бумаги.

– Послезавтра. Завтра воскресенье.

– Верно. Забыл, – кивнул Шарлей. – Что ж,отпразднуем и мы святой день. Не знаю, когда снова загляну в Свидницу, так чтогрешно было бы не посетить парочку-другую холодных подвальчиков, неиспробовать, как в этом году удалось мартовское. Ну, послезавтра, maestro, такпослезавтра. В понедельник, ни днем позже. Понял?

Мэтр Шоттель утвердительно кивнул.

– Я не спрашиваю, – заговорил через минутуШарлей, – о состоянии моего счета, ибо ни компанию распускать, ни своюдолю забирать не собираюсь. Однако убеди меня, что ты заботишься о компании.Что не пренебрегаешь данными тебе некогда советами. И идеями. Идеями, которыемогут быть для компании прибыльными. Знаешь, о чем я?

– Знаю. – Юстус Шоттель извлек из кошеля большойключ. – И тотчас докажу, что твои задумки и советы принимаю близко ксердцу. Господин Шимон, достаньте, пожалуйста, из сундука и принесите пробныеобразцы ксилографий. Тех, что из библейской серии.

Унгер быстро управился.