Исток зла - Александр Афанасьев

— Мабуть, к куреню тебя отправить? Очунеешься[84]чуток…

Сотник налил в стакан дурной польской бадяжной водяры. Понюхал. Потом вдруг размахнулся, хорошо размахнулся и выбросил сивуху из модуля вместе со стаканом.

— Пока не разберусь — не уеду.

Подъесаул Чернов шарахнул кулаком по столу.

— Тогда я с тобой по-другому загутарю! Ты что — решил с бутылкой воевать? У тебя тут от сивушной вони мухи дохнут. Мое тебе слово — слезай со стакана! Сегодня тебе остаток дня, чтобы оправиться и себя в порядок привести. Нет — я тебя в распоряжение Круга отправлю, пусть там с тобой разбираются! Мне здесь алкаши не нужны!

Ловко подхватив со стола на треть не допитую бутылку, подъесаул вышел из модуля.

Какое-то время — может, минуту, может, час — сотник тупо сидел, пытаясь понять, куда делась бутылка и что вообще произошло. Потом немного прояснилось в голове, вышел из модуля, осмотрелся по сторонам. Поймал за рукав первого попавшегося казака.

— Попить есть чего?

Казак зачем-то оглянулся.

— Господин сотник, так господин подъесаул запретил…

— Воды мне, дурак, надо! Воды!

Вода нашлась — минеральная, богемская, тут ее было много, и стоила она дешево, не то что «Боржоми». Немного придя в себя, сотник направился к душу, в роли которого в расположении выступал бензобак от «АМО», поднятый на стойках, с прилаженным к нему душем. Вода была теплой, нагретой солнцем, но душ был как нельзя кстати. Под теплыми водяными струями сотник окончательно пришел в себя. Решил посмотреть на часы и выругался последними словами. Часов на руке не было, а он к ним привык. Подарили за беспорочную службу, хорошие часы, пятнадцать лет на руке — сносу нет. Если он часы пробухал…

Какой сегодня день, пришлось узнавать по календарю. Сотник засел у себя в модуле, вспоминая, что происходило, и заодно уплетая, прямо так, безо всего, зачерствевшую краюху хлеба, единственное из съестного, что нашлось в модуле.

— Хорош вираж заложил…

Было не стыдно — было мерзко за себя. Последнее, что он помнил, — это поминки по убитому есаулу, потом — как провал. Похоже, на этих поминках он и забухал, что не случалось с ним довольно давно. Последний раз он забухал так во время пятой командировки. Это была Аравия, граница с Йеменом, горы — и в этих горах всё еще орудовали вольные, никому не подчиняющиеся бандиты. В один день они накрыли такую банду и уничтожили ее, а потом нашли двоих детей русских поселенцев в загоне, подобном свиному. Как он потом узнал, изначально их было пятеро, и эти двое — последние из тех, кто оставался тогда в живых. Тогда-то он забухал, крепко забухал — и тамошний есаул, комендант сектора, в наказание приказал ему сидеть целый день на корточках в палатке, растянутой посреди плаца. Столбик термометра в эти дни зашкаливал за пятьдесят по Цельсию, потому наказание было действенным, ему удалось просидеть семь часов. Больше за ту командировку он себе ничего такого не позволял.

Хватит, навоевался с бутылкой. Пора и честь знать. Всё!

Выйдя из модуля на звук трубы — вечернее построение, — сотник столкнулся с Соболем.

— Ты чего?

— Живой, атаман?

— Живой. Тебя переживу. Остальные где?

— Певец в ночь пошел…

Снайпер замялся.

— А Чебак где? — подозрительно спросил сотник.

— Да беда тут такая…

— Что еще за беда? Докладывай, как положено.

— После построения доложусь. По всей форме.

— Смотри…

— Что — все пропали?

Сотник недоверчиво смотрел на снайпера.

— Зараз все. Человек двадцать, даже больше.

— Радован?

— Тоже?

— А остался кто?

— Божедар вроде остался… Он как раненый, гутарят — из больницы зараз сбежал. Чебак его проведывать поехал, у него тоже горе.

— У него же…

— Так. И она пропала.

— И куда? Может, в лес надолго пошли?

— Забыл, что ли, атаман? Двадцать пятое…

День Святого Витта!

— Они на ту сторону пошли!

— То-то и оно, атаман. И с концами.

Чебак вернулся под ночь, ни Соболь, ни Велехов не спали. Отпивались чаем с травами, думу думали. На горящие в ночи окна модуля и свернул Чебак.

— Отпусти, христом богом прошу, атаман… — с порога сказал он.

— Куда собрался?