Перехлестье - Алена Алексина

— Зария…

Чернушка в который раз обошла по крутой дуге возникшего у нее на пути духа и снова направилась в обеденный зал. Суматошный день закончился, следовало навести в корчме порядок — собрать со стола пустую посуду, выбросить в помои остатки еды, подмести пол и присыпать его свежей соломой…

Пока в питейном зале громыхал за своей стойкой Багой, девушке было проще не замечать навязчивого колдуна. Да корчмарь, раздосадованный тем, как обидели его хромоножку, несколько раз напускался на Глена и прогонял призрака прочь. Но сейчас хозяин таверны ушел в кладовую, и Зария осталась одна. Поэтому опостылевший ухажер сразу же возник из воздуха прямо перед ее глазами.

— Зария!

И снова девушка молча обошла его. Хромота у нее после недавнего злоключения усилилась, нога разболелась, а в горле стоял комок. Но приученная к боли и молчаливому терпению, чернушка продолжала работать: собирала грязную посуду и, скособочившись под весом тяжелого подноса, носила свою ношу на кухню.

— Послушай меня…

Обида и злость всколыхнулись в душе, но девушка безжалостно подавила гневный порыв. Несмотря ни на что — ни на уверения Василисы, ни на неуклюжие уговоры Багоя, ни на оправдания обидевшего ее колдуна, — она по–прежнему считала, что все сказанное ей несостоявшимся насильником — правда. Она урод. Ее не полюбят. Да и кому такое в голову придет? Что в ней любить? Ущербная, колченогая, истощенная… Жалкая пародия на женщину.

Но кое–что сказать Глену все–таки следовало. Потому что нога болела и всякий раз обходить пусть и бесплотного, но такого навязчивого духа, чернушке надоело. Да и неудобств причиняло немалых.

— Я благодарна тебе, — негромко произнесла она.

Сердце в груди болезненно сжалось, воздух с трудом просачивался в пересохшее горло, душа плакала, но Зария заставила себя улыбнуться.

— Благодарна? — Глен выглядел встревоженным.

Он всматривался в девичье лицо, занавешенное длинной челкой, и глаза его темнели.

— Да. Если бы не ты… Не твой поступок. Я бы так и не поняла, что мне здесь не место, — она снова улыбнулась — грустно и задумчиво. — Когда луна пойдет на убыль, я пойду в храм Богини и стану послушницей. Пусть во мне есть дурная кровь и из–за этого я на всю жизнь останусь только в младших, я стану служить…

Глен закрыл ей рот рукой, обрывая клятву, которую девушка чуть было не произнесла. Ему редко удавалось воздействовать на материальное, но сейчас гнев, боль и страх оказались слишком сильны.

— Замолчи и слушай.

Девушка зажмурилась, стараясь сдержать слезы. Однако она привыкла быть покорной и не осмелилась вырваться. Поэтому сделала, как просили: замолчала и слушала.

— Я стану человеком. И приду за тобой. Я никогда от тебя не откажусь. Да, не был я хорошим. И вряд ли стану лучше. На мне много грехов, таких, о каких тебе и знать не нужно. Но я — весь твой. Со всеми этими грехами. Только твой. Я сейчас не могу тебя поцеловать, коснуться даже не могу, пока ты не спишь. Но даже сейчас я могу доказать, что мои слова — не пустой звук. Дай мне срок, Зария. Дай мне чуть–чуть времени. Не делай того, что собралась. Подожди. Какая разница — месяцем раньше или месяцем позже, ведь так? Просто подожди. Я вернусь — клянусь тебе. Но ты только дождись. Потому что к кому же и зачем мне возвращаться, если ты откажешь? Кивни. Кивни, если согласна.

В его голосе было столько мольбы! Но Зария отрицательно помотала головой.

Колдун закрыл глаза. Не верит. Ни единому слову не верит.