Великая Охота - Роберт Джордан

— Утром, наверное, будет видно получше, — откликнулся Ранд, стаскивая с Рыжего переметные сумы. — Я рад вашему соседству, Хурин. — Я буду рад соседству с любым, кто не боится меня. Но надолго ли люди задержатся рядом со мной?

Сначала он переложил все в одну из сумок: запасные рубашки и штаны, шерстяные чулки, набор ниток с иголками, трутницу, оловянные тарелку и кружку, деревянную коробочку с ножом, вилкой и ложкой, пакет с вяленым мясом и лепешками — паек на крайний случай, и все прочие предметы из снаряжения для долгого пути, а в освободившееся отделение запихал завернутое в парусину знамя. Сума распухла, вздулась, ремешки едва достали до пряжек, но второй карман теперь тоже весьма округлился. Ладно, сойдет.

Лойал и Хурин, по-видимому, чувствовали настроение Ранда и молчали. А он расседлал и разнуздал Рыжего, обтер его досуха пучками сорванной тут же травы, потом опять оседлал гнедого. От предложенного спутниками ужина Ранд отказался; вряд ли он смог бы съесть хоть кусочек самого изысканного кушанья, когда-либо виденного в жизни. Они втроем расстелили возле того камня свои нехитрые постели — сложенное одеяло вместо подушки и плащ, чтобы накрыться.

Лагерь затих, но и после наступления темноты Ранду не спалось. Мысли так и метались в голове туда-сюда. Знамя. Что она пытается заставить меня сделать? Деревня. Что вот так может убить Исчезающего? И хуже всего — тот дом в деревне. Произошло ли все на самом деле? Я уже схожу с ума? Бежать мне или остаться? Я должен остаться. Должен помочь Мэту отыскать кинжал.

Но вот наконец явился вымученный сон, и со сном, незваная-непрошеная, Ранда окружила пустота, мерцающая неприятным свечением, которое тревожило его сновидения.

* * *

В ночь мимо единственного в лагере костра смотрел на север Падан Фейн, улыбаясь недвижной, застывшей улыбкой, никогда не касающейся его глаз. Он по-прежнему думал о себе как о Падане Фейне — Падан Фейн был его сущностью, — но он изменился и знал об этом. Теперь он знал многое, куда больше, чем мог заподозрить любой из его прежних хозяев. Долгие годы он был Другом Темного, еще до того как Ба'алзамон призвал его и пустил по следу трех юношей из Эмондова Луга, выцедив из него все известное ему о них, выцедив, а потом вложив выжатое обратно, чтобы он мог ощущать их, чуять, где они, и следовать за ними повсюду, куда бы те ни бежали. В первую очередь за одним. Часть существа Фейна сжималась при воспоминании о том, что с ним сделал Ба'алзамон, но эта часть была маленькой, спрятанной, подавленной. Его изменили. Преследование тех троих привело его в Шадар Логот. Он не хотел туда идти, но пришлось повиноваться. Тогда. А в Шадар Логоте…

Фейн глубоко вздохнул и провел пальцами по висящему на поясе кинжалу с рубином в рукояти. Это тоже из Шадар Логота. Этот кинжал был единственным оружием, что он носил, единственным оружием, которое ему нужно; кинжал стал словно бы частью самого Фейна. Теперь он был целым в себе самом. Только это имело значение, больше ничего.

Он бросил взгляд по ту сторону костра. Двенадцать еще оставшихся Друзей Темного, их когда-то красивые и нарядные одеяния измяты и грязны, они жались друг к другу в темноте по ту сторону огня, глядя не на пламя, а на него. Рядом сгрудились его троллоки, числом около двадцати, их чересчур человеческие глаза на изуродованных звериными рылами лицах ловили каждое движение Фейна, каждый жест — так мышь боязливо следит за кошкой.

Сначала шла борьба: просыпаясь по утрам, вновь ощущать себя не цельным, вновь обнаруживать Мурддраала — отдающего приказы, орущего в бешенстве и требующего двигаться на север, в Запустение, к Шайол Гул. Но кроха за крохой такие утра слабости становились все короче, пока… Он припомнил тяжесть молотка в руке, удары, вгоняющие гвозди-костыли, и улыбнулся; на этот раз улыбка затронула и уголки глаз — удовольствие от сладостного воспоминания.

Слух уловил плач в темноте, и улыбка увяла. На будущее надо не позволять троллокам брать с собой так много. Целая деревня замедляла марш. Если б те несколько домишек у переправы не оказались покинутыми, то наверное… Но троллоки по натуре своей жадны, и в эйфории от созерцания, как умирает Мурддраал, он не обратил внимания на них, а надо было.

Он бросил взгляд на троллоков. Любой из них был почти в два раза выше его ростом и силен настолько, чтобы одной рукой переломать ему кости, однако они жались подальше, опасливо косясь на него.

— Убейте их. Всех. Можете поесть, а потом что останется свалите в кучу — пусть наши друзья полюбуются. Сверху положите головы. И не разводите грязи теперь. — Он засмеялся и резко оборвал смешок. — Идите!

Троллоки гурьбой отступили, вытягивая из ножен смахивающие на косы мечи и топоры с шипами на обухах. Через пару мгновений оттуда, где находились связанные селяне, раздались пронзительные вопли, плач и рев. Мольбы о пощаде и детские крики обрывались тупым глухим стуком и противным хлюпаньем — будто раскалывались дыни.

Фейн повернулся спиной к этой какофонии и посмотрел на Друзей Темного. Они принадлежали ему телом и душой. Той душой, что у них еще оставалась. Каждый из них погряз в крови — глубже некуда, как и он сам, до того как обрел свой путь к свободе. Каждому из них некуда идти, кроме как следовать за ним. Их взгляды не отрывались от него, робкие, просительные.

— Вы думаете о том, успеют ли они проголодаться, прежде чем встретится какая-нибудь деревня или ферма? Да, вполне возможно. Вы думаете, что я отдам кого-нибудь из вас им? Ну, может, одного или двух. Лишних лошадей больше нет.

— Прочие были всего лишь простолюдинами, — срывающимся голосом выдавила одна из женщин. Грязь полосами расчертила ее лицо над платьем превосходного покроя, которое выдавало ее принадлежность к купеческому сословию, причем к купцам весьма богатым. Добротная серая ткань была в пятнах, длинная дыра портила юбку. — Они были крестьянами. Мы служили… Я служила…

Фейн перебил ее, от непринужденного тона слова звучали еще жестче и страшней:

— Что вы такое для меня? Меньше, чем крестьяне. Стадо скота для пропитания троллоков, наверное? Если скот хочет жить, то должен быть полезным.

Лицо женщины смялось. Она всхлипнула, заплакала, и тут же остальные забубнили, говоря, чем они для него будут полезны, — мужчины и женщины, обладавшие влиянием и положением, до того как их призвали исполнить в Фал Дара данные ими клятвы. Они наперебой сыпали именами важных людей, обладающих властью, известных им в Пограничных Землях, в Кайриэне, в других странах. Они лепетали о том, что лишь они одни обладают какими-то сведениями о той стране или об этой, о политических ситуациях, альянсах, интригах, они все расскажут ему, если он позволит им служить ему. Этот гомон смешался со звуками устроенной троллоками бойни и как нельзя лучше подходил им.

Фейн игнорировал происходящее — он не боялся поворачиваться к ним спиной, не боялся с тех пор, как они увидели, как он разделался с Исчезающим, — и направился к своему трофею. Опустившись на колени, он провел руками по орнаментированному золотому ларцу, ощущая запертую в нем мощь. Он поручил нести ларец троллокам — он не настолько мог положиться на этих людей, чтобы доверить им погрузить ларец на лошадь или на вьючное седло; мечты о власти и могуществе могли оказаться сильнее и преодолеть даже страх перед ним, но троллоки никогда не мечтали ни о чем, их влекла лишь жажда убивать, — а сам он еще не разгадал, как открывается крышка ларца. Но со временем он решит эту задачу. Ответ будет. Все будет. Все.