Смерть за смерть. Кара грозных богов - Анна Гаврилова

Розмич давно привык к суждениям Ултена. Внимания на его оговорки вроде именования богов бесами, а словен дикарями, «варварами» по-ромейски, не обращал. Для кульдея всякий, кто не чтит святого Патрика и матерь Бригитту, будь она неладна, – дикарь. И любой бог, окромя Христа, – бес.

К нравоучениям и проповедям Розмич тоже привык, научился пропускать мимо ушей большую часть «умных» разговоров. И рта Ултену не затыкал, потому как после его речей спалось на редкость сладко. А иногда не после, а во время…

Вот и теперь – едва улёгся на хвойную подстилку у костра, тут же провалился в сон.

Ему мерещились нескончаемые поединки с белозёрскими воинами, лесные дороги, по которым долгие седьмицы движется отряд, откормленные зайцы, норовящие прыгнуть под копыта лошади… Всё как обычно.

Но внезапно сновиденье оборвалось. Вместо туманных картинок перед глазами встала стена черноты. Чуть погодя в ушах прозвучал голос:

– Розмич! Розмич, отзовись!

Голос узнал сразу, усмехнулся и ответил:

– Чего тебе, старик?

Стена черноты дрогнула. Взгляду открылось белозёрское капище с чёрным издолбом посередине. Рядом с идолом стоял знакомый волхв, обряженный в серебристую шубу.

Во сне старик казался много выше, чем в жизни. Много моложе.

«Приснится же!» – усмехнулся Розмич мысленно.

– Розмич, над тобой тьма повисла! – без предисловий заявил волхв.

Воин недоумённо приподнял бровь, но пугаться не спешил.

– И змея на груди твоей греется! – продолжал старик. – Вот-вот за горло укусит! Я видел!

– Какая змея, мил-человек? – Губы алодьского дружинника дрогнули в улыбке. Вот уж сон! Чудной!

– Самая ядовитая из всех!

Голос волхва прозвучал очень отчётливо и недобро. Розмич замер на мгновенье, хотел ответить, отшутиться, но вдруг… Сердце в груди дёрнулось, а самого настигло чувство непреодолимого страха. Даже колени задрожали.

– Что это? – проговорил одними губами.

– Смерть, – объяснил старик. – Она ближе, чем думаешь. Следит за тобой. Давно, слишком давно.

Внезапная догадка была сродни удару кузнечным молотом по голове.

– Так это не сон?! – выпалил Розмич.

Волхв утратил серьёзность, но лишь на мгновенье.

– Какой догадливый… А ещё Меченым зовётся…

– Но как ты это сделал? – возопил дружинник.

Он, конечно, слыхал, что волхвы и колдуны умеют в человеческие грёзы врываться. И про вещие сны тоже наслышан. Но верить в эдакое наваждение мужчине не пристало. Это бабий удел!

Это они, неугомонные сороки, над каждым сновиденьем трясутся. А мужику – что? Проснулся, вытряхнул из головы остатки ночной дури и дальше пошёл.

– Я волхв. Или ты забыл?

– Но я-то думал… – Розмич запнулся.

Признаваться, что всё это время считал старика обыкновенным хитрецом, не хотелось.

– Эх-хе-хе… Ежели человек не кричит на каждом перекрёстке о силе своих богов, это не значит, что боги его бессильны. Ежели не расхваливает направо и налево свои уменья, не значит, что безрук и бестолков. Мы, словене, народ лесной, стало быть – скрытный. Пусть другие матерь божью по делу и без дела поминают, а наш удел – не языком трепать, а землю свою хранить.

– Так зачем же ты капище железными когтями защищаешь, в личине ходишь? Ведь могёшь просто слово сказать, чтобы все враги подохли!

– Волховская сила – не шутка. Говорить о ней лишний раз не следует, иначе иссякнет и уйдёт. И там, где обыкновенным уменьем обойтись можно, к волшебству взывать незачем.

– Вот ведь… – досадливо выпалил Розмич.

Он таких суждений не понимал. Продолжить выяснения старик не позволил, повторил довольно грубо:

– Беда над тобой, Розмич, сын пахаря. Поторопись от змеи избавиться. Иначе недолго тебе по свету Белому ходить.

– Что за змея? – выпалил дружинник, но волшебный сон уже истончался. Фигура волхва таяла, как ком снега, брошенный в раскалённый котёл.

Старик ответил, только голоса Розмич уже не слышал. И по губам прочитать не смог.

Он вывалился из сна. Дышал тяжело, с хрипами. Перед глазами плясали алые пятна, в висках стучала боль. С трудом перевернулся на живот, уткнулся лицом в колючий лапник.

Там, в созданном волхвом видении, всё было хорошо. А в яви чувствовал себя так, будто его несколько раз наизнанку вывернули, выжали, как постиранную тряпицу, и в проруби прополоскали напоследок.

Мысли путались.

«Что за змея? – молчаливо вопрошал Розмич. – Кого я пригрел?»

Когда боль утихла, а в голове прояснилось, дружинник поднялся на локте и осмотрелся.

Притушенный костёр давал совсем немного света, походил на багряное пятно. Вокруг безмятежно храпели лучшие воины Белозера. Ловчан с кульдеем спали тут же.

Этих двоих Розмич исключил сразу. Ловчан – старинный друг, с ним столько всего пережито, что проще самого себя змеюкой назвать, чем его. Ултен – тоже друг, хоть и недавний. Преданность свою не словами, делом доказал. Вон как в Белозере дозор раскидывал! Как бьярмов на берегу Онеги крушил!

Кто тогда? Белозёрцы? Ведь с многими за последнее время сблизился, многим и мысли, и сердце приоткрыл. Хотя можно ли считать настоящей откровенностью байки у костра, под бочонок хмельного мёда?

Из белозёрских больше всего Боряте доверял. Но туповатый здоровяк на подлость не способен. Совсем-совсем.

Ласка?.. Одноглазый ведь. А одноглазые – люди непростые… Только поводов думать о дружиннике плохо – никаких.

Люди Арбуя? Ведь слишком часто покидают положенный им костёр, предпочитают не с господином своим вечера коротать, не с князем, а с простыми воинами. Как ни обернёшься, все трое близ Розмича с Ловчаном…

– Вот ведь… волхв! – процедил Розмич сквозь зубы. – Не мог по-человечески сказать? Имя там или примету! Разбирайся теперь! Ломай голову! Тьфу ты!

Он плотнее завернулся в плащ и закрыл глаза. Заключил, что утро вечера мудренее, и тут же захрапел, вторя друзьям и приятелям.

* * *

– Во дела! – выдохнул Ловчан потрясённо. – А я-то думал, он не волхв, а так… Старик озорной.