Заклятые любовники - Марина Эльденберт

Отодвинуть створку ворот оказалось не так и легко: она поддалась неохотно, с надсадным скрежетом, словно поднимающийся из кресла старик, зашедшийся в кашле. Тотчас из глубины сада выскочила собака – небольшая, светло-рыжая, раза в два меньше Арка, и залилась оглушительным лаем. Шоколадка испуганно заржала и рванулась назад, но я удержала ее. Тут же хлопнула дверь, чьи-то шаги отозвались скрипом снега, а потом хриплый голос отца разорвал звенящую морозную ночь:

– Кого там еще несет на ночь глядя?!

Передо мной возник мужчина неопределенного возраста, в одной руке он сжимал фонарь, в другой – ружье. Каштановые волосы поглотила седина, глубокие морщины вспахали лицо, как плуг землю. Только глаза мне были знакомы: серые, с прищуром, угрюмо глядевшие на меня из-под заросших кустистых бровей. Глаза отца – словно отражение моих.

– Дон, тихо! – прикрикнул он на пса. – Заблудились, миледи?

То ли света фонаря оказалось недостаточно, то ли он меня просто не узнал. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, только слышала, как сердце бьется о ребра. Родительский дом всегда оставался для меня маяком – недосягаемым, но от этого не менее ярким, я помнила легкий запах корицы и ванили, который тянулся с кухни, мамины портреты, что даже после появления Глории остались на своих местах, мои разговоры с отцом – в те дни, когда он не был занят, я залезала к нему на колени и просила рассказать мне о ней. И он рассказывал – о том, как впервые увидел ее: рыжую веселую девушку, рядом с которой расцветал душой. Я узнавала ее через папины рассказы да через дневники, которые передала мне бабушка. Я никогда не видела маму, но она жила рядом со мной, в этом доме, в нашем с отцом сердцах. В доме, который сейчас взирал на меня черными глазницами окон, точно так же на меня смотрел отец.

Я шагнула вперед, ближе к нему, еле слышно прошептала:

– Папа… это я.

Сначала он отшатнулся, словно мой голос показался ему вестником с того света, а потом поднял фонарь повыше, вглядываясь в лицо. Я зажмурилась, но лишь на миг, чтобы открыв глаза, встретить полный неверия и ненависти взгляд. На скулах отца заходили желваки.

– Точно, это ты! Змея!

В лицо мне ударил кислый запах перегара, когда отец сорвался на крик.

– Да как ты вообще посмела заявиться сюда после того, что сделала?!

Я невольно шарахнулась назад, а он наступал на меня. Собака вновь зашлась истеричным лаем.

– Папа, я приехала, чтобы помочь!

– Помочь?! – Он остановился, а потом расхохотался – хрипло, громко. – Сначала ты лишаешь нас всего, а потом заявляешься, чтобы помочь?!

Всевидящий, сколько еще мне будут припоминать тот поступок? Я за него уже расплатилась с лихвой! И в прошлом, и в настоящем.

– Папа, я правда хочу помочь. Давай пройдем в дом…

– Ноги твоей не будет в моем доме, – прошипел он, – пока я жив – никогда!

Несмотря на то что я и так замерзла, меня окатило холодом – словно вдобавок к морозу ледяной водой плеснули из ведра.

– Как скажешь. – Я раскрыла саквояж и достала завернутые в шарф драгоценности. – Здесь все мои украшения, а еще письмо от человека, он готов дать тебе ссуду…

– Мне не нужны твои подачки!

Он ударил меня по руке, драгоценности упали в снег. Брызнули темными каплями крови, впитываясь во всепоглощающую белизну. Меня затрясло – то ли от холода, то ли от ярости. Фрай всерьез считает, что мой отец участвовал в заговоре? Да этот человек заживо сгорает в бессильном отчаянии! Ему кажется, что его жизнь кончена, ему наплевать на себя и на семью, на то, что завтра может просто не наступить.

Понимая, что разговор продолжать бесполезно, я крикнула:

– Глория!

Надеюсь, хотя бы у мачехи хватит ума понять, что сейчас гордость придется отодвинуть в сторону.

– Глория!

Губы отца искривились, словно он собирался плюнуть мне в лицо.

– Зря кричишь, Луиза. Глории здесь нет. Она ухаживает за твоим дедом, на которого у тебя не нашлось времени.

Я, уже набравшая воздуха для нового крика, поперхнулась и закашлялась. Подбежала к отцу, вцепилась в его накидку, с силой встряхнула:

– Что ты сказал?!

Фонарь с шипением упал в снег, следом за ним ружье. Он с силой схватил меня за запястья и прорычал в лицо:

– Твой дед при смерти, лживая дрянь! Скажешь, тебе это неизвестно! Ты заставила его переписать состояние на тебя, а после решила, что он не стоит даже последнего визита? Знай я, что ты такое, придушил бы во младенчестве!

Он отшвырнул меня с силой – так, что я не удержалась на ногах и упала прямо под разросшийся огромный куст. Сирень в Энгерии считается признаком счастья, например, если хотят заговорить о помолвке, дарят букет сирени. Вот только учитывая все сделанные мне за сегодня комплименты, я должна была свалиться в заросли аброуза – невероятно красивого цветка с тонкими розовыми лепестками, который во все времена считался символом падших женщин. Еще на заре истории ночные бабочки цепляли его на платья, чтобы мужчины могли опознать их профессию и пригласить… ну, кто куда.

Я смотрела, как отец удаляется в сторону дома, похлопывая по ноге, подзывая собаку, и впервые в жизни мне не хотелось подниматься. Не хотелось вообще ничего.

И так и этак выходило, что я продажная дрянь. Отец ненавидит меня за то, что я якобы встала между ним и законным наследством, Винсент считает, что я его использую. Но самое страшное заключалось в том, что я услышала про деда. Мысли мешались, путались, скатывались в клубки. Как же так?! Ведь недавно я получила от него письмо, в котором он ни словом не обмолвился о болезни! Пару дней назад Себастьян сказал мне, что мачеха дома, с Кианой и отцом. Почему он мне солгал?!

Не знаю, сколько прошло времени, я окоченела окончательно и поняла, что либо к утру замерзшую меня отец прикопает на заднем дворе и вздохнет с облегчением, либо я сейчас подниму свою унылую раскисшую пятую точку, отвезу ее в Лигенбург и завтра утром решу, что делать дальше. Ну, или уже сегодня.

Пальцы отказывались подчиняться, когда я собирала рассыпавшиеся драгоценности. Я судорожно сгибала и разгибала их – до той самой поры, пока не почувствовала, будто их опустили в кипяток, и только после, кусая губы, продолжила свое занятие. К счастью, записку Рина придавило браслетом Вудворда, я завернула ее в шарф вместе с частью украшений и отнесла к двери. Оставшиеся побрякушки ссыпала к себе в саквояж – мне явно понадобятся деньги на билеты, причем как можно скорее. Наплевать, кто и что там подумает, я должна успеть повидаться с дедом.

Шоколадка смотрела на меня как на ненормальную, когда я взяла ее под уздцы и повела к дороге. Впрочем, я ее понимала: до столицы восемь часов езды, и даже если отбросить мороз, усталость никто не отменял. На меня навалилось странное отупение, но, к счастью, не настолько сильное, чтобы решить, что я способна доехать до города.