Голодная бездна. Дети Крылатого Змея - Карина Демина

…лоснятся чернотой жвалы. Сияет броня, и человеческий глаз с пушистыми ресницами выделяется средь иных, фасеточных, своею нелепостью. Тварь многонога и многозевна.

Медлительна.

Она вытаскивает себя из Бездны, сегмент за сегментом, и бледное дрожащее тело твердеет, соприкоснувшись с тварным миром.

Кто-то завизжал.

И голос этот заставил тварь повернуться.

Неторопливо.

Она-балерина стояла на сотне игловидных конечностей, каждая из которых была слишком тонкой, чтобы выдержать вес этого тела.

Зверь зарычал.

И потянулся, требуя свободы. Мэйнфорд не справится. Его пламя, которое вырвалось само, оплетая лоснящееся тело, бессильно. Это пламя лишь согреет ее. И насытит.

Ненадолго.

Зверь требовал крови.

Черной, как воды проклятого озера, окружавшего истинный Атцлан. Тяжелой.

Горькой.

И Мэйнфорд, глядя, как огонь его догорает на нитях вибрисс, которые вовсе не выглядели обожженными, уступил.

…он снова стал Зверем.

И тело его, слишком слабое, чтобы выстоять в этой схватке, изменилось. Оно потекло свечным воском, опалив сознание быстрой болью.

Перетерпится.

Как-нибудь.

И Зверь был согласен. Он лепил себя и в том был подобен твари, нависшей над Гарретом. Массивное тело ее поднялось, и все глаза, что крохотные, с булавочную головку, что огромные, будто сложенные из осколков битого стекла, уставились на человека. Длинные веерообразные усы шевелились, кончики их касались бледного лица, подбирая капли пота. Гаррет дышал. Прерывисто. С каждым вдохом пытаясь совладать с ужасом, который испытывали люди пред созданиями с той стороны.

Твари нравился ужас.

Теперь Зверь слышал ее явственно. Новорожденная, она была сонной и любопытной, а потому не спешила убивать. Изучала. Наслаждалась. Она не осознавала, что в мире этом ненадолго, поскольку воронка, ее породившая, захлопнулась, а упорядоченная материя тварного мира уже принялась разрушать стосегментное тело. Тварь чувствовала себя… пожалуй, спокойно.

Уверенно?

Свободно.

— Я… — Гаррет поднял руку с плетеной красной нитью, которая выскользнула из-под браслета. — Я вызвал тебя… повинуйся…

Усы замерли.

Звук человеческого голоса был нов, а остатки заклятья, которое висело на нити, привлекли внимание твари. И дали Зверю возможность завершить оборот.

Он подобрался.

И обернул тело крыльями, пытаясь хоть как-то защитить собственное тело, все еще недостаточно сильное, от ожогов. Он скользнул вдоль бока твари, стараясь двигаться так, чтобы не задеть ни один из чувствительных волосков.

— Повинуйся, — Гаррет, видя, что тварь не собирается нападать, осмелел. — Возьми его! Слышишь? Только не убивай…

Жвалы твари сухо щелкнули, и Зверь замер. Слишком рано… слишком мало места… любое движение твари сметет его. А она сильна, и в открытой схватке шансов уцелеть немного.

А он должен.

Не ради себя, но ради женщины, у которой хватило ума не вмешиваться.

— Эй ты… слышишь?

Она слышала.

И начала волноваться. Не понимая человеческого языка, тварь ощущала эмоции, и ей не по вкусу пришлись новые. Усы ее зашевелились, чувствительные реснички на глазах пришли в движение. Она наклонилась к Гаррету, вновь ощупывая его, примеряясь…

…и разворачивая острый хоботок с костяною иглой на конце.

— Ты… — Гаррет сглотнул. — Ты должна… слышишь…

Он вновь поднял руку с бесполезною красной нитью.

— Должна…

Тварь издала тонкий скрежещущий звук, который заставил Зверя замереть. А ведь он подобрался близко. Достаточно близко, чтобы разглядеть единственное уязвимое — как подсказывала память — место у твари: тончайший пояс-перемычку между головогрудью и прочим телом. Ее защищала хитиновая чешуя, но не полностью.

Тело требовало подвижности.

Зверь подобрался.

Один прыжок.

Один удар.

…Пока тварь занята жертвой.

Хвост хлестанул по боку, подбадривая, и Зверь решился. С коротким рыком, отраженным стенами квартиры, он взлетел на спину твари. И острые когти пробили хитиновый панцирь ее. Тварь вздрогнула.

Боли она все еще не чувствовала.

А Зверь, распластавшись на глянцевой черной броне, ударил раскрытою лапой. Он ощутил стеклянную твердость оболочки, которая мгновенье сопротивлялась удару, а потом все-таки лопнула; нити нервов, что рвались одна за другой; тягучие мышцы…

Тварь заверещала.

Она развернулась, распавшись при том на две части, но обе продолжали жить. И червь задней извивался. Беспорядочно шевелились тонкие ножки, тело заваливалось то на правый, то на левый бок, ударялось о стены, пыталось подняться. И в суетливом своем движении рассыпалось.

Передняя же половина кричала.

И черная кровь из разрыва заливала ковер. Щелкали жвалы. Хлопали усы… и Зверь, скатившись на пол, вновь рыкнул.

Нельзя допустить тварь к человеку.

Человек пригодится.

Если выживет.

Она воззрилась на Зверя, и тот замер, увидев свое отражение в стеклах ее глаз, искаженное, нелепое… кривое. Он смотрел, наверное, долго, слишком долго, если позволил твари подобраться, и очнулся лишь когда острая лапа вспорола бок.

Боль отрезвила.

И заставила уйти с линии удара, и вопль возмущенной твари был лучшею наградой. Она все же попыталась дотянуться. И острые жвалы щелкнули у самой морды Зверя.

Он ударил, метя по глазам, и хрусталь фасеток рассыпался искрами…