Знамение пути - Мария Семенова

Тут кузнецу следовало бы шагнуть навстречу невесте, вежливопопросить блинок, а потом, обняв девушку, так, в обнимку, и выйти навстречуродне, уже, небось, переходившей Белый ручей. Шаршава и вправду шагнул…

Но только затем, чтобы тяжело и неловко бухнуться передОленюшкой на оба колена. Он поймал её руки и прижался к ним лицом – затем,верно, чтобы в глаза не смотреть. Маленькие и крепкие у неё были ладошки, ипахли свежим маслом и мукой, и были горячими от недавней близости печного жара…И настал черёд вздрагивать Оленюшке: по её ладоням потекли слёзы. Горькие иотчаянные слёзы несчастного жениха.

– Ты прости, славная… – задыхаясь, выдавливалШаршава Щегол. – Не могу… как сестра ты мне… Тебя стану обнимать, а будуЗаюшку видеть… не могу я…

Оленюшка посмотрела поверх его головы на верстак и на то,что до этого мгновения укрывалось от её взгляда. Там стоял кованый железныйсветец. И, как ни радовали глаз прежние поделки Шаршавы, рядом с этим светцомони были – точно серенько одетые неумехи, вздумавшие встать в летнем хороводерядом с первой рукодельницей рода. Знать, всю боль и всю силу души вложилмолодой кузнец в эту работу… Точно живая, сидела на железном пеньке зверюшка –пушистая заюшка. Сидела, забавно сложив передние лапки, тянулась мордочкойвверх – навстречу песне щегла, устроившегося на лиственной ветке…

Подобные подарки, полученные от суженых, жёны потом непросто хранят – внучкам и правнучкам своим завещают, чтоб знали, глупые, –вот она какая, Любовь.

Оленюшка высвободила одну руку, стала гладить Шаршаву побуйной растрёпанной голове:

– Не плачь, братик… Вставай, пора нам идти.

Вот всё и случилось. Вот и сказано то, что мы с тобой должныбыли друг другу сказать, но до последнего не решались и не говорили, ибосвятотатственные и страшные это слова, и за них не бывает и быть не можетпрощения. Волю родительскую переступить – мыслимо ли?.. Не по Божьей это Правдеи не по людской. Но что делать, если ещё немыслимей – повиноваться?.. Есть лиПравда, по которой выйдем чисты?..

…И получилось, что стала та светлая весенняя ночь дляПятнистых Оленей воистину тёмной и скорбной. Потому что навстречу родне вышлииз маленькой кузницы не жених и невеста, а брат и сестра. Весело гомонившиеОлени тотчас умолкли, увидев невиданное: стоя перед людьми, парень и девканадвое разорвали толстый, точно лепёшка, дымившийся в ночном воздухе блин – истали есть, делая невозможным сватовство, а свадьбу – тем более. Никто не успелих остановить. Злосчастная Барсучиха в один миг постарела на десять лет:меньшая доченька, не стыдясь, смотрела ей прямо в глаза и не отводила, не пряталавзгляда. И было в её лице что-то такое, отчего у матери замерли на языкеготовые сорваться слова.

А потом Оленюшка развязала крепкую нитку и сняла с шеихрустальную горошину.

– Не нужна она мне, – проговорила тихо ипросто. – Я свою бусину уже отдала.

Сверкнули в лунном луче искристые грани – сверкнули впоследний раз и погасли, пойманные текучей водой. Белый ручей, сын могучегоЗвора, шустрый внучек великой Светыни, оттого Белым и назывался, что бежалвприпрыжку, пенился и кипел, ударяясь о гранитные лбы, торчавшие из берегов.Что в него кануло, того вовек не сыскать. Оленюшка же повозилась и стащиланосимую поверх рубахи понёву – красно-синюю, с белой ниткой. Сложила натропинку и низко поклонилась родителям:

– Простите, матушка с батюшкой, дочку нерадивую,непутёвую… И ты, печища нашего огонь святой, прости стыдодейку, изменщицунеразумную…

Тут она всё-таки покачнулась, ибо то, что выговаривали уста,гнуло к земле хуже тяжкого груза. Могучие руки обняли и поддержали её.

Кузнец Шаршава стоял у неё за спиной – ростом сажень и вплечах полстолько. А на плече у него висел плетёный лубяной кузовок, куда онсобрал всё самое драгоценное своё имущество: молот, клещи, подпилки… и ещёжелезный светец, взятый с верстака и тщательно обёрнутый суровой холстиной. Шаршавазнал себя виновным во всём. Тому, кто вот так оскорбит гостеприимство роданевесты, в своём роду тоже больше нечего делать. Не только Оленюшке – и емуотныне не было возвращения к прежнему очагу. Он в пояс поклонился Оленям:

– Простите, добрые люди.

Меч звался Гнев. Казалось нам, разить

Он должен всех, с кем выпало поспорить.

А если нет, то бешено грозить

Упорствующим в глупом разговоре.

Небось обратно в ножны не спешил

Ужасный Гнев, не выплеснувшись в деле!..

Лишь удивляло, как таки дожил

До бороды седой его владелец?

Уж верно, был он всем бойцам боец

И побивал, с кем выпало рубиться…

«Поведай нам, пожалуйста, отец,

Что Гневу твоему ночами снится?»

«С таким, как он, разящим наповал,

Обязан быть хозяин осторожен…

И оттого почти не покидал

Мой добрый меч своих уютных ножен.

Уж как легко рубить, рассвирепев!

Да только вспять не вывернешь былого.

Ну а доколе в ножнах дремлет Гнев,

Любой пожар легко погасит Слово».

Так говорил нам старый удалец,

И размышляли мы, что это значит.

Он вправду был прославленный боец.

Ведь лучший бой – что так и не был начат.