Ричард Длинные Руки - король-консорт - Гай Юлий Орловский

Голова гудит, как колокол в Вальпургиеву ночь. Не факт, что Маркус подчинится указаниям маяка, хотя таким высокотехнологичным должен заинтересоваться. Да и получить на халяву подпитку своим аккумуляторам, или что там у него есть, тоже вряд ли откажется. Конечно, у него могут быть установки, черпающие энергию прямо из вакуума, что не вакуум, а океан темной, как мы знаем, энергии. А то и еще какой-нибудь цветной или кисловатой… кто знает, какие еще есть?

Но все равно есть шансы, что сядет возле маяка. Хотя бы для того, чтобы изучить, забрать или разрушить на месте. Все-таки сигнал этого скардера Маркус перехватит еще в далеком космосе, должен заинтересоваться, слишком необычное нечто для полуразрушенной еще с прошлого раза планеты.

Во всяком случае могу вернуться в Храм и отрапортовать, что сумел выяснить, где сядет Маркус! Более того, сядет там, где укажем.

Ну, а если не сядет…

Бобик ринулся мне на шею, я уперся в землю и устоял, обнял в ответ и потискал, арбогастр посматривал с иронией и что-то пережевывал хрустящее, картинно перекашивая нижнюю челюсть.

– Все, – сказал я нервно, – торопимся. Это значит, спешим!..

Бобик запрыгал вокруг, выказывая готовность куда угодно, это же так здорово – мчаться и мчаться, арбогастр молча повернулся боком, подставляя стремя.

Я вставил ногу, женщин не видно, фанфаронить не перед кем, поднялся в седло и велел:

– Давай к замку Орлиный Клык. Не помнишь? Это на стыке Шателлена, Турнедо и Фоссано…

Он тряхнул гривой, я понял и пригнулся, и в следующее мгновение надо мной заревел ураган.

Мы мчались и мчались, срезая угол земель королевства Бурнанды, когда Бобик возбужденно гавкнул, привлекая внимание, подпрыгнул, а то сослепу не замечу, и, резко развернувшись прямо в воздухе, с треском проломился сквозь высокий кустарник с мелкими розовыми цветочками.

Я сказал сердито:

– Зайчик, с чего бы это он, не знаешь? Пойдем взглянем, а если что, обругаем вдвоем, мало не покажется.

Арбогастр пошел через кусты, словно это высокая трава, я только ноги поднимал, сучья такие, что и сапоги пропорют, а далеко впереди послышался мощный и требовательный гавк.

Кусты распахнулись, мы вылетели на поляну, едва не растоптав тела двух мужчин в кожаных доспехах, хотя их топтать уже можно, оба плавают в собственной крови, у одного череп рассечен до переносицы, а под деревом, упершись в него спиной, сидит, склонив голову на грудь, юноша с кровью на голове.

Бобик уже перед ним, требовательно лизнул в лицо, оглянулся, в глазах укор, ползем, как черепахи.

Раненый с трудом поднял голову, обеими ладонями зажимает широкую рану на животе, кровь залила не только одежду, но и землю под ним.

Я торопливо покинул седло, Бобик отступил, а раненый с трудом свел глаза и, различив, что к нему в кровавом мареве приближается человек, прошептал:

– Я… барон Джильберт Шервин… я не убежал… так и скажите…

– Тихо, – бросил я, – сами скажете, сэр.

– Я умираю, – проговорил он с трудом, и кровь хлынула изо рта. Он закашлялся и добавил: – Я не… опозорил…

– А кто сомневается? – спросил я и наложил обе ладони на его лоб и затылок. Пальцы ощутили глубокие раны, как он только еще дышит и в сознании. – Крепитесь, сэр. Сейчас вам станет лучше…

Он прошептал:

– Уже нет…

– Зря сомневаетесь, – возразил я с достоинством. – Благородный человек иногда может опуститься и до презренной работы лекаря. Просто так, для забавы… Любопытно бывает ощутить себя как бы простым человеком.

Его глаза округлились, еще не понял, что с ним происходит, только продолжал смотреть в меня с прежним непонятным отчаянием.

– Сэр?

– Я же не простой лекарь, – объяснил я снисходительно, – а из благородных! Естественно, мы все умеем лучше, чем простые. Чувствуете лучше?.. Я имею в виду себя, зачем вам остальные.

– Уже лучше, – прошептал он. – Я верю, вы человек благородный и скажете всем, что я не скрылся…

Голос его начал звучать сильнее. Я наконец отнял руки, юноша распахнул глаза, чистые и василькового цвета, как утреннее небо, в них росло изумление.

– Сэр…

– Все в порядке, – сказал я. – Ваши раны затянулись. Смерть вам не грозит. Во всяком случае, не от этих… В смысле, не сейчас.

Он проговорил с изумлением:

– Сэр… вы истратили такой ценный амулет… на незнакомого человека?

Я покачал головой.

– Не благодарите, этот амулет во мне. Я все еще паладин, сам, бывало, изумляюсь. Сможете воздеться? Или хотя бы встать?

Он оперся о ствол дерева, поднялся еще с неуверенностью, но заулыбался, не веря своим ощущениям.

– Это просто чудо! Вон та сволочь перерубила мне жилы на правой ноге… Если бы даже выжил, все равно был калекой… Сэр, я ваш вечный должник. Только скажите…

Я выставил перед собой ладони.

– Никакой благодарности. Это долг, который мы с вами несем и будем нести вечно. А теперь, дорогой друг, я вынужден спешить дальше.

– Сэр! – прокричал он с отчаянием в голосе. – Судя по вашему коню и собаке, вы человек благородный…

– Судя по коню и собаке? – переспросил я. – Ну да, если судить по коню и собаке. Что-то меня все больше замечают по ним, хотя я и сам вроде бы не стал мельче.

– Сэр…

Он умоляюще протянул ко мне залитую кровью руку, кровь уже засохла, но осыпаться коричневыми струпьями не спешит и потому выглядит страшновато.

– Сэр, мне нужно…

– Тихо-тихо, – сказал я. – Вам уже лучше, как вижу. Где, кстати, ваш конь?.. Тут все истоптано копытами.

Его качнуло, все-таки потеря крови сказывается, но ухватился за ствол дерева, постоял несколько мгновений, перебарывая головокружение.

Дышит часто, как я заметил по своей врожденной проницательности, глаза вытаращены, все еще ошарашен быстрым излечением.

– Коня?.. Ах да, ухватили за повод, как он только и дался, утащили силой. Жаль, он был просто замечательный. И такой верный…

Пошатываясь, он отошел на пару шагов и поднял из травы меч, длинный, залитый кровью по самую рукоять и с пощербленным лезвием.