Гнев божий - Александр Афанасьев

Алим снова смолчал – ему был неприятен этот разговор.

– Армия должна взять власть, – твердо сказал Саид Джан.

Алим вздрогнул, повернулся к нему.

– Что вы имеете в виду, рафик дагероль?

– То и имею. Город обстреливают, перед нами – враг. Слишком много стало предателей, наши партийные деятели, вместо того чтобы вести нас – грызутся, как пауки в банке. Они боятся армии, тех, кто может всех спасти. Надо наводить порядок.

Полковник помолчал, словно подбирая слова.

– Как ты думаешь, когда все пошло не так?

– Не знаю, рафик дагероль, я молод.

– Я вижу. А вот я… уже стар, хоть и молод годами. Видишь?

Полковник закатал рукав гимнастерки, показал молодому парню, который его спас, чудовищный шрам на локте.

– Как ты думаешь, где я его получил?

– В бою, где же еще.

– Верно, в бою. Но не с теми, с кем ты думаешь. Я получил его в бою с шурави, в декабре семьдесят девятого. Меня тогда прислали от полка в Кабул, и я удостоился чести быть принятым самим учителем, рафиком Амином. Ты помнишь про этого человека, Алим?

Алим помнил – на курсах по ликвидации безграмотности говорили о нем. Говорили как о кровавом диктаторе, залившем Кабул кровью, допустившем чудовищные злоупотребления, казнившем немало верных партийцев.

– Я знаю, о чем ты думаешь, рафик. Парчамисты, когда пришли к власти на штыках шурави, – они оболгали учителя. А ведь учитель принимал меня в партию, и я лучше знаю, о чем говорю. Этот позер и алкоголик, придя к власти, не собирался ничего делать, он был сыном генерала и считал, что работать не нужно. Никто не пришел воевать за него, когда надо было воевать[57], – и учителя убили шурави. Но я уже простил за это шурави… они сами не знали что творили, проклятый Кармаль напел им в уши. Когда я последний раз видел учителя – он был рад как никогда, говорил, что шурави вошли и всем будет легче – он ведь не знал тогда, что шурави пришли, чтобы убить его, и Кармаль пришел с ними. Говорят, что в Хальке произошел раскол на два лагеря, а Парчам един… но как же он един, посмотри что происходит? Ведь каждый из парчамистов – кто сын генерала, кто сенатора, кто племенного вождя, и для каждого из них невозможно подчиниться другому, даже если дело идет об угрозе революции. Потом был обед, учителю стало плохо… и офицер, командовавший охраной, приказал мне оставаться во дворце, потому что был день пандшанба, четверг, и многие офицеры ушли домой, офицеров не хватало. Потом начался бой… мы думали, что это пришли сторонники Тараки, но потом кто-то крикнул, что это шурави идут на штурм. Мы сражались… стреляли в шурави, а они стреляли в нас, а ты знаешь, как умеют воевать шурави. Меня ранило несколько раз, и я потерял сознание… а шурави отвезли меня в госпиталь, откуда я сбежал в свой полк и никогда не говорил о том, что произошло. Но я точно знаю – кто виноват в том, что происходит, и что мы сделали не так. Учитель наводил порядок, а мы убили его и вместо него поставили негодяя и алкоголика Кармаля. Вот тогда-то мы и предали свою революцию…

Полковник помолчал, обдумывая то, что он собирается сказать.

– Есть люди, готовые искупить предательство. Среди нас нет раскола. Мы все воевали за революцию и не отдадим ее просто так в руки словоблудов. Ты готов присоединиться к нам и спасти революцию?

Алиму не нравилось то, что он слышал. Потом, многим позже, он пожалеет об этом. Нет, не о том, что он сделает сейчас – о том, что он сделает потом, хотя на тот момент это и будет казаться ему именно тем, что должен сделать офицер и коммунист для спасения революции и Родины. Даже будучи бригадиром пакистанской армии, старшим оперативным офицером межведомственной разведывательной службы Пакистана Алим Шариф в глубине души все равно оставался сыном этой дикой и неприветливой земли. Афганцем.

– Я готов на все, чтобы спасти нашу революцию, рафик дагероль.

Полковник улыбнулся:

– Я в тебе и не сомневался. Ты мужественный солдат и не раз доказал это. Таким, как ты – место в рядах воинов, а не негодяев и словоблудов. Будь готов. Когда потребуется – я вызову тебя.