Сага о реконе - Валерий Большаков

– Клянусь Одином, не знаю! – пылко ответил Роскви. – Утонул, наверное… Тут же целая битва затеялась! Да! Человек двадцать дренгов Торгрима и Эйвинда перепили пива и бросились на твои корабли, сэконунг! Едва отбились. Вон, Виглафу так плечо распороли, что зашивать пришлось. Хорошо еще, Андотт под боком – он врачевать умеет.

– А где колдун сейчас?

– Как где? В трюме, конечно!

– Все так и было, – прокряхтел Гребень, вставая со скамьи. – Навалились всей толпой, кто с секирой, кто с копьем, а Эваранди их веслом охаживать взялся. И я тож, и все. А полдесятка на палубу залезли, ну, мы их втроем в воду и поскидывали…

– Сгоряча и не заметили, – притворно вздохнул Бородин, – как Эваранди за борт плюхнулся. Дали ему по башке, и все…

– Ежели он вечером выпал, – подал голос Торгрим ярл, попиравший доски причала, – то течением его уже в море вынесло. А насчет дренгов я разобрался, кому надо, холку начистил.

– Своих я тоже погонял, – пробурчал Эйвинд.

– Ладно, – решил сэконунг, – раз все живы, окромя одного, то и медлить нечего. Отправляемся в поход!

Две с лишним сотни викингов поддержали благую весть дружным ревом.

В поход? Любо!

На войну? Ура!

Сосредоточенный, Щепотнев приблизился к Гунульфу.

– Позвольте дать вам совет, ваше величество, – проговорил он негромко, с кривой усмешечкой.

– Дозволяю, херсир, – ухмыльнулся сэконунг.

– С этими двумя новичками что-то явно нечисто… Не верю я, что Эваранди взял, да и потонул! Утром еще он мне пенял, что я на службу к тебе пошел. Говорил, что не выбрал пока, на чьей стороне сражаться! Вот я и думаю: а не к Хьельду ли намылился сей миротворец драный? А? Вдруг возьмет да и предупредит конунга?

Гунульф нахмурился.

– Что ты предлагаешь, херсир?

– А давай на всякий случай гонца пошлем!

– Куда это?

– Да к Хьельду! Как бы от Торгрима Ворона. Пусть весточку конунгу передаст – так, мол, и так, коварный Гунульф-сэконунг лазутчика своего заслать хочет в Сокнхейд! Зовут того засланца Эваранди, ну и опишем приметы: высокий, волосы черные, длинные, глаза карие, на правой щеке шрам. Ребятки Хьельда живо опознают Эваранди да и повяжут!

Сын Рёгнвальда Клапы хмыкнул довольно.

– Недурно, недурно, – проговорил он. – Коварный, значит, Гунульф… Хм. Ла-адно. Хёгни! Грамотея нашего ко мне, живо! И пущай чернила свои прихватит да пергаменту лист!

Рыжий Змей кинулся исполнять повеление.

Гунульф, сощурившись, поглядел на Роскви, топтавшегося на носу, и поманил к себе Бирюка и Косого.

– Этого, – указал он на Бородина, – в трюм!

В сумерках, обещавших нескорый рассвет, гладь Стьернсванфьорда казалась темной, как небо, в котором еще горели самые яркие звезды.

«Черный лебедь» скользил чуть впереди, слева от него следовал драккар Эйвинда ярла, большая посудина на тридцать пять румов, окрещенная «Волком славы», а справа шел корабль Торгрима Ворона, названный по-простому – «Оленем».

«Вепрь волн» и «Морской конь» догоняли драккары.

Распушив полосатые паруса, красно-белые и бело-синие, эскадра набирала ход, оставляя по себе пять зыбких кильватерных струй, словно борозды на ниве вод.

Сотни весел размеренно и ладно омахивали волны, кропя их струями, и разом погружались, выталкивая корабли в океан.

В поход.

На войну.