Господин военлет - Анатолий Дроздов

– Слушай меня! – говорю нарочито сурово. – Поезд отходит в семь. У нас забронировано купе, места хватит. – Купе нам заказал Евстафий, в качестве прощального подарка. – С собой бери только самое необходимое, на войну едем. Если опоздаешь…

– Не опоздаю! – Она чмокает меня в щеку. – Спасибо, Павлик!

Из памяти сразу выплывает: «Морозов». Кого я предал? Ольгу, Розенфельда, себя? Во что я ввязываюсь? Предчувствия у меня самые нехорошие, а предчувствия меня никогда не обманывали. Зачем мне вздорная девчонка, от которой только неприятности и хлопоты? Я знаю ответ на этот вопрос. Чем больше будет неприятностей и хлопот, тем меньше я буду думать о Липе. Ольга – лекарство. Горькое, противное, но спасающее жизнь. Или разум…

Вокзал, без четверти семь. Ольги нет. Без десяти – нет. Мы с Сергеем стоим у своего вагона, поглядывая на часы. Если Ольга опоздает… Даже не знаю: радоваться или огорчаться. Подумав, решаю: к лучшему. Я вернусь в отряд, сяду в аэроплан, в боевых вылетах развею грусть-тоску. Война избавляет от переживаний, на войне мысли другие.

Сергей внезапно смеется и показывает пальцем. Оборачиваюсь. По перрону вскачь несется Ольга, носильщики тащат следом баулы и портпледы. Один, два, три… Это самое необходимое? Нет, я все-таки идиот!

Спорить и ругаться некогда. Носильщики бросают баулы на площадку. Звенит третий звонок, поезд трогается, я подхватываю Ольгу, Сергей прыгает следом. Она раскраснелась и тяжело дышит.

– Извозчик – подлец! – говорит сердито. – Сторговались за рубль, у вокзала потребовал два. Дескать, багаж тяжелый, кобылка притомилась. Не хотел вещи отдавать. Пришлось городового звать! Не на ту напал!

Это точно! И что б ему, охламону, поторговаться еще немного?

Проводник, пыхтя, тащит багаж в купе. Там мгновенно становится тесно. Ольга лезет в один из баулов и начинает там шебуршать.

– Вот! – Она кладет на столик тяжелый сверток в вощеной бумаге. – Курица! Тетка в дорогу сварила. И другой провизии дала. Она у меня скуповатая, а тут расщедрилась. Плакала, расставаясь…

Это она от радости. Как я ее понимаю!

– Это я сама купила! – Ольга водружает на стол бутылку темного стекла. – Портер! Вы пьете портер, господа?

И водку тоже. Сергей отворачивается, не в силах скрыть улыбку. Неприлично смеяться в лицо женщине, потерявшей отца. Условности… На войне о них быстро забываешь. Мертвые – в землю, живые за стол! Нам ли не знать…

* * *

Егоров встречает нас радостно. Жмет руки, если б субординация позволяла, расцеловал бы. Первые аппараты уже прибыли. Их распаковывают и собирают.

– Я надеялся на вас, Павел Ксаверьевич! – говорит он довольно. – На вашу предприимчивость, связи. Пусть Сергей Николаевич не обижается, но рассчитывал именно на вас. Не прогадал! Примите искреннюю благодарность!

Сергей смотрит на меня. Пора! Самый благоприятный момент.

– Господин штабс-капитан! Нам нужен фельдшер?

– Вы и фельдшера нашли?

– Так точно!

– Вы бесценный человек, Павел Ксаверьевич! Нет слов! Конечно же, нужен. Нижние чины ходят грязные, завшивели, Карачун совсем за этим не смотрит! Где нашли?

– Он, вернее она, сама нашлась. Это моя кузина, дочь покойного Розенфельда, Ольга Матвеевна. Имеет свидетельство фельдшера, просится на фронт. Хочет быть полезной Отечеству. Война забрала у нее не только отца, но и жениха.

Мгновение он молчит, переваривая информацию. Затем багровеет.

– Вы с ума сошли, прапорщик! Женщина в отряде?!

Он смотрит на меня уничтожающе. Минутой назад готов был целовать. Чувствовал я!

– Надо же додуматься! – бормочет Егоров. – Нет, я понимаю ее чувства! Хочет быть полезной – пусть идет в лазарет! Там тоже фельдшера требуются. Есть много поприщ для человека, желающего нести пользу. Не ждал я от вас, Павел Ксаверьевич, не ждал! Разочарован. Я вот что подумал. Раз вы такой хозяйственный, назначу-ка я вас ответственным за отрядный обоз.

Приплыли… Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

– Господин штабс-капитан! – неожиданно подключается Сергей. – Я поддерживаю предложение прапорщика Красовского. Я давно знаю Ольгу Матвеевну и готов за нее поручиться. Из нее выйдет замечательный фельдшер!

Егоров смотрит на него укоризненно: «И ты, Брут!»

– Я сказал «нет»! – говорит он сурово. – Понятно, господа?! А вы, Павел Ксаверьевич, передайте кузине…

– Леонтий Иванович! – Нам терять нечего. – Прошу вас: скажите ей сами! Она за дверью!

– Вы оставили женщину в коридоре?! – Сейчас он меня убьет. – Вдобавок ко всему, вы дурно воспитаны! Зовите, немедленно! – Он одергивает китель.

Ольга не входит, а впархивает в кабинет. На ней черное приталенное платье и шапочка с прозрачной вуалью. Трогательная, беззащитная красота, неутешная в своем горе. Двери в кабинете тонкие, она наверняка все слышала. Я даже уверен, что подслушивала. Когда мы шли к штабу, выражение лица у нее было тревожное.

Егоров идет ей навстречу. Она протягивает руку в кружевной черной перчатке, штабс-капитан прикладывается. Несколько дольше, чем принято. Когда он выпрямляется, мне становится ясно: первой в кабинет следовало зайти Ольге. Результат был бы тот же, но обоз пролетел бы мимо.

– Примите мои искренние соболезнования по случаю постигшего вас горя, – говорит Егоров. – Мы хорошо знали и любили вашего отца. Мне понятно ваше стремление быть полезной Отечеству. Это несколько необычно – женщина в военной форме, но я похлопочу в штабе…

Сергей ухмыляется. Он в курсе моих надежд и совершенно их не разделяет. Дорогой они с Ольгой, насколько позволяли приличия, мило болтали. Сергей изменил мнение о роли женщин на войне. Он считает, что Ольга справится. Ему можно так думать, он ведь не родственник.

– Я распоряжусь, чтоб вас устроили наилучшим образом! – заверяет Ольгу Егоров и смотрит на меня: – Вы слышали, Павел Ксаверьевич?!

Слышал, конечно! Мне теперь много придется слушать…