Богадельня - Генри Лайон Олди

– Где?.. – Вит очумело моргал, вертя головой. – Где мы?!

– Кажется, в рефектории…

Ответ слетел с губ фратера Августина сам собой. Эхо сказанного еще гуляло вокруг, упирая на «кажется…», но длинные, почерневшие от времени столы с низкими скамьями, свод потолка, ряды стрельчатых окон и главное – изображение Святого Круга на дальней торцевой стене, строго напротив входа – не оставляли сомнений.

– Ре… фре…

– В трапезной, сын мой, – поправился монах, сообразив, что мальчик и слова-то такого: «рефекторий» – отродясь не слыхал. – По-моему, мы в монастыре.

И вопросительно глянул на Душегуба.

Мейстер Филипп был вполне доволен собой. Стоял чуть в сторонке, улыбаясь (…переливы струн арфы смущают торжество тишины…) искренне и благостно. Искоса наблюдал за своими спутниками.

– А ты чего ожидал, святой отец? Угодить прямиком на адскую сковороду? Или в вертеп тюрлюпенов? Ты прав, мы в монастыре.

В трапезной царили сумерки. То ли узкие окна препятствовали свету, то ли на дворе сделалось пасмурно, – хотя недавнее утро в Хенинге горело янтарем на солнце.

– Девочка, – вдруг отчетливо произнесла Матильда. Оперлась на ближайший стол, глядя в стену. Вит даже испугался, что старая штукатурка осыплется под этим взглядом-тараном. – Пойдем к ней.

– К кому? – мягко поинтересовался мейстер Филипп.

Наверняка обычная блажь Матильды. Никак не связанная с окружающей действительностью. Глазунья еле держалась на ногах; после вчерашнего «светопреставления» девица была слабей мышонка. Удивительно ли, что заговаривается? И все же Филипп ван Асхе счел нужным переспросить, меньше всего надеясь на ответ.

– К девочке.

– К какой девочке?

– Что сидит на звездных облаках. Защита и оберег. Она везде. Она здесь. Мы пойдем к ней?

«Бредит», – с жалостью подумал монах.

А Душегуб растерялся. Даже попятился слегка. С трудом выдавил:

– Откуда… откуда ты знаешь, что это девочка?!

– А вы разве не знали? Она ведь давно здесь… на облаках…

Взгляд Матильды Швебиш стал осмысленным, – рывком, сразу. Так просыпается волк. Будто девица заново рухнула в сумрак трапезной, теперь взаправду. Булькнув горлом, она начала грудой тряпья оседать на пол. Душегуб с монахом кинулись одновременно, едва не столкнувшись лбами. Подхватили, не дали упасть.

– Обморок!

– Нет. Просто сон. Переутомление. У нее бывает…

– Надо перенести ее в келью. Пусть отдохнет. Идемте.

Мейстер Филипп шагнул к укромной дверце в стене. Открыл без малейшего скрипа; приглашающе обернулся. Цистерцианец с Матильдой на руках и Вит, поспешивший к святому отцу на помощь, двинулись следом. Перед ними предстал монастырский дворик с крытыми галереями по краям. Напротив – глухая стена, без единого окна. Ее вполне можно было бы принять за часть наружных укреплений, когда б не узкая дверь входа – серая, невзрачная, она нарушала каменное однообразие самим своим существованием.

– Дормиторий… – пробормотал монах на ходу.

– А? Что?!

Вит по наивности счел сказанное бранью. Покраснел от стыда.

– Дормиторий. Помещения для сна и отдыха. Здесь должны находиться монашеские кельи.

– Вы бывали тут раньше, святой отец?

– Нет. Но я бывал во многих монастырях: их устройство весьма сходно. Вон то здание, справа – скорее всего, капитул… левей – базилика… Церковь монастырская.

Тем временем Душегуб успел пересечь двор. Но, прежде чем войти, взял один из факелов, выложенных рядком под черепичным навесом. Кресало нашлось в эмалевой шкатулке. Сразу чувствовалось: мейстер Филипп здесь далеко не впервые.

Факел весело вспыхнул, разгоняя темень, и маленькая процессия втянулась в дормиторий.

– Слева и справа – кельи. Выбирайте любую. Прямо – общая спальня. – Мейстер Филипп остановился в тесном коридоре. Поднял факел выше, давая всем осмотреться.

– Любую? А братия?

– Кроме тебя, отче, в обители больше нет монахов.

– Что же случилось с местными братьями?

– Не знаю, – с искренним равнодушием пожал плечами Филипп ван Асхе. По стенам качнулись длинные, зыбкие тени. – Наверное, в раю давно. На арфах бряцают. Э-э, да у тебя сейчас руки отвалятся, отче! Иди за мной…

Душегуб поспешил толкнуть ближайшую дверь.

Чтобы войти в келью, пришлось нагнуться. Внутри было тесно: крохотная каморка, гроб из камня. Окошка нет. Стол, табурет, на столе – пять восковых свечей; вдоль стены – деревянные нары, и на них, уместная в аскетической обстановке не более, чем епископская митра на пьянице-водовозе, – пуховая перина. Еще подушка: огромная, блестит розовым атласом. Будто кто-то наперед знал, что сюда принесут обеспамятевшую девицу, и заранее расстарался.