Наследники легенд - Ирина Шевченко

Он не знал, сколько пролежал на холодной земле, влажной от его крови, но знал, почему все еще жив. Нож. Кольцо. Нож брал его силу и отдавал в кольцо. Кольцо наполняло ею кровь и поило нож. Нож возвращал силу кольцу.

Нож – кольцо – нож. Скоро этому придет конец. Кровь медленно, но вытекает из тела, и ножу нечего будет пить. Он умрет от жажды. Он – это нож. А без ножа умрет и он. Он – это Истман. Тот, кто еще вчера был правителем могущественнейшей державы Тара, а завтра должен был получить весь мир…

– Ба! Ба-а!

Только что была тишина, а теперь этот крик. Зачем?

– Ба, тут мертвяк!

– Что? Какой мертвяк? Илот-заступник!

И шершавые пальцы мерзкими змеями по лицу.

– Живой, вроде.

– Ба, а кто это?

– Не знаю, милый. Но, видишь, лагерь тут был. Имперцы стояли. Они его и… Ты пойди пока погуляй. А я гляну, чем помочь можно.

Шорох удаляющихся шагов. Чужие руки на груди. Боль…

– Ты потерпи, мил человек. Сейчас поправим тебя.

Крик застрял в пересохшем горле. Нет! Только не нож! Оставь! Без ножа он умрет сразу же, без ножа не будет силы…

Сила. Чужая, живая. Горячее прикосновение, запах трав. Зуд и жжение, но уже не боль. Жар, а потом сразу холод, будто кто-то приложил к ране лед.

– Гожусь еще на что-то, – долетает издалека задумчивое. – А ты поспи, болезный, поспи. На вот, подарочек тебе, – в ладонь легла знакомая рукоять. – Внукам хвастать будешь. Хороший нож – сердца не коснулся, жизнь твою взять не захотел. Еще послужит тебе.

Послужит. Еще как послужит.

– Спи.

И снова тишина…

Ее звали Ольгери. Сама назвалась, когда в очередной раз поправляла повязки и поила его из тыквенной фляги.

– А хочешь, Ольей зови или Герой. Людям так привычней.

Впервые открыв глаза он ожидал увидеть старуху, а увидел женщину лет сорока, худощавую, смуглую и черноволосую полуэльфийку в поношенном платье и рваном переднике, карманы которого топорщились, набитые всевозможной дрянью: какими-то корешками, листиками. Наверное, и в ее сумке было то же самое. Травница. Магичка. Первая жертва для вернувшегося к хозяину ножа. Но Истман не торопился: пусть сначала долечит его, потом восстановит силу, чтобы ее не оказалось слишком мало и он сумел дойти… Куда? Куда ему теперь идти? К усыпальнице? Брунис, должно быть, уже добрался до нее, получил кость…

– Ну чего ты? Тише, тише.

Хотелось выть, а с губ сорвался лишь хрип.

– На вот, попей. Мне бы еще покормить тебя как-то…

Есть. Мысли о еде гнали все остальные – забывался ублюдок Брунис, забывались мечты о силе мира. А эта растрепанная ведьма не могла предложить ничего, кроме горького травяного отвара, от которого желудок сводило еще больше, и сухарей. Сухари! Как он станет их грызть, если и рта открыть не может?

– Придумаем что-нибудь.

Женщина с хрустом надкусила сухую горбушку, неспеша разжевала, а после вынула изо рта бурую кашицу и поднесла к его губам.

– Так вот попробуй.

Он брезгливо отвернулся, но хлебный запах щекотал ноздри, заставляя ворочаться все внутри, и спустя миг бывший император, словно щенок, облизывал измазанные жидкой тюрькой пальцы.

– Будет дело, – улыбнулась колдунья.

В мятой кружке она замочила целый сухарь, раздавила пальцами и так же, из рук, покормила:

– Хватит пока, нельзя больше. Спи.

Потом, просыпаясь, Истман думал, сумеет ли он, забрав себе ее силу, сам научиться вот так засыпать, проваливаться в умиротворяющее тепло, тонуть в светлом облаке и не видеть снов. А открывая глаза, радоваться, ощущая себя живым.

– Нельзя тут дальше оставаться. Не ровен час, вернутся те, что тебя… Дальше пойдем. Мы с Сайли веток наломаем, волокуши сделаем. До Кургана дотащим тебя кое-как, а там и Черта близко. Может, отлыгаешь к тому времени, сам и решишь, с нами пойдешь или домой вернешься. Есть у тебя тот дом-то? Ждет кто?