Хлопок одной ладонью. Том 2. Битва при Рагнаради - Василий Звягинцев

Одного бойца с пулеметом Колосов послал в подвал, к тому окну, через которое проник в дом Ляхов, и он сейчас экономными очередями прижимал к земле многочисленные фигуры в черном, возникающие из проездов между соседними домами. Короткевич стрелял из ДШК, который удалось захватить неповрежденным и с двумя полными лентами к нему. Колосов торопливо набивал диск «секретными» патронами.

Остальные четверо целых (включая самого Ляхова с Бубновым) и двое раненых, но способных держать оружие, рассыпались по периметру второго этажа. По двое к фасадным окнам, по одному — к боковым.

Патроны беречь не приходилось, с теми шестью ящиками, что притащили с улицы, на час самой бешеной стрельбы хватит, стволы бы не сгорели, а дальше, кто выживет — «Гранаты к бою!».

«Любое дело требует в 3,14 раза больше времени, чем предполагалось…» — крутилась в голове у Ляхова формула, когда он, стараясь особенно не высовываться, щелкал одиночными тех, кто дальше других продвигался по покрытому жухлой травой скверику. Но их было так много, отчаянных, что его одиночный огонь звучал почти как автоматический.

Первый и последний приказ по гарнизону звучал просто: «Сдерживать неприятеля на подходах, если ворвутся, продолжая бой в здании, по способности отходить на площадку перед мезонином». Там нет окон и единственная крутая лестница, с литыми чугунными ступенями и балясинами перил. Какое-никакое, а от пуль и гранатных осколков прикрытие. Ни с тыла, ни с флангов не обойдут. А в лоб — пусть еще попробуют! Постреляем в упор. Трупов наваляем. А в итоге — не мы первые, не мы последние…

Одновременно Ляхов понимал, что по правде так быть не может. В самом-то деле, посередине столичного города идет жуткий бой — и никакой реакции извне. Ни полиция не подъехала на шум настоящей стрельбы, ни иные службы. Даже жители окрестных домов отчего-то не высовываются в окна, форточки, подъезды, чтобы полюбопытствовать. А это ведь извечная привычка русского народа.

Как положено командиру, Вадим перемещался по занятой гарнизоном территории. Не вольный снайпер он сейчас, а единственный старший офицер. Кому подсказать, кого подбодрить, заметив изменение обстановки — принять волевое решение. Осуществлять маневр силами и средствами, одним словом.

Довелось ему, по ходу дела, увидеть, как работают те самые патроны.

Колосов, вдавившись щекой в приклад пулемета, отчего лицо его повело в сторону, и стал он похож на пресловутого Квазимодо, что-то бормоча под нос, водил мушкой влево-вправо, выбирая достойную цель. Непременно — групповую, что смысла одиночек щелкать? Настреляешь, может, и больше, но не тот моральный эффект.

И дождался своего.

Человек шесть-восемь, подгоняемых свойствами местности и выстрелами защитников дома, словно бы непроизвольно сгруппировались позади и вокруг выступа канализационного коллектора. С уровня земли, ежели ползешь, полуметровый бетонный массив кажется надежной защитой. Но это только при равноуровневой позиции. Тактика же требует — «всегда занимай господствующие высоты».

Со своей высоты поручик видел атакующих во всей беззащитности. Плечи, спины, ноги. Только головы прикрывал импровизированный бруствер.

Ну и дал от души. На целых пятнадцать выстрелов, треть диска.

Ляхову, невзирая на привычку и боевой азарт, стало слегка не по себе. Все ж таки, нормальная пуля — это пуля! Попала — не попала. Убила — не убила. А тут от людей полетели клочья в буквальном смысле. Пронзительные, чмокающие хлопки разрывов, а после них — нога там, рука там, а вон и оторванная голова покатилась сама собой.

Колосов обернулся со свирепой радостью на лице.

— Ну как, господин полковник?

Ляхов молча показал ему сжатый над плечом кулак.

Отошел за угол коридора, кое-как запалил папиросу.

«Так чего ты, дурак, хочешь? Интеллигент хренов! Чего тебя задело? Что пули поручика сделали всего лишь то, что сотворила бы мина из ротного миномета или метко брошенная противотанковая граната? А гаубичный снаряд в блиндаж? А бомбовый ковер по густонаселенному городу?

Он видел на кинохрониках у Шульгина, как немцы разносили в щебенку Сталинград, а американцы сжигали картонно-бамбуковый Токио. Не говоря уже о Хиросиме и Нагасаки.

А его вдруг до рвотного рефлекса взволновала очередь запрещенными Гаагской конвенцией разрывными пулями? Так конвенция когда принималась? В то время действительно «дум-дум»[104]в сравнении с нормальной винтовочной казалась немыслимым варварством. А когда иприт придумали, кто про те пули вспоминал?

Воистину, глуп человек.

Заскочил обратно в дымящуюся известковой пылью комнату. Приложился из своего ППД, в три приема и довольно результативно расстрелял диск.

— Бей, Колосов, бей, в мать, бога, семь грехов и десять заповедей! Мы еще прорвемся…

Хотя особой надежды уже не испытывал.

А в таком состоянии надежда роли почти и не играет. Стрелять, пока патроны есть — это да! Вцепиться в рукопашную — свободно!

Как бы иначе, спрошу я, могли быть возможны настоящие войны?