Внук котриарха - Наталья Нечаева

Пётр торопился. Теперь, когда важнейшее дело сегодняшней ночи было сделано, ему хотелось побывать в своем доме, том самом, где прошли самые счастливые его дни.

Нынешний дворец, понятно, ни в какое сравнение не шел ни с его первым жилищем, деревянным, крошечным: на все – сто двадцать метров. Ни со вторым, ни даже с третьим. Им-то с Васькой всегда хватало, а вот когда гости собирались – за посудой приходилось слуг по соседям посылать. Потом уже с Екатериной, еще до свадьбы, переехали сюда, – Пётр дошел по второму этажу до Эрмитажного театра, сбежал вниз по лестнице и застыл. «Набережные палаты». Сам лично чертеж изобразил по типу адмиральского блока на любимом стопушечном корабле: пять комнат в первом этаже – его, а наверху столько же у Катерины. Потом уже, когда жениться решил, Меншиков подсуетился: негоже царю в халупе ютиться! Построил каменные «Свадебные палаты» на Средней улице – между нынешней Миллионной и набережной. Там свадьбу и справили.

Эх, на минуточку, на полминутки бы то время вернуть! Чтоб Катя рядом, дети, Васька-проказник.

Оглядел обстановку – стол для корабельных моделей, инструменты, зеленые балясины, картины…

О, глянь, желтый медальон! Краска старая, растрескалась. Неужто с тех времен сохранили? Трезини тогда выкрасил дворец желтой охрой. Нарядно вышло, солнечно. Арка в парадный двор. Аннушкиного жениха – герцога Голштинского тут перед их обручением встречал.

А вот и приватные покои. Смотри-ка, гравюры, что лично в Париже заказывал. Любимая – «Полтавское сражение». Шведы, позорные, бегут, сам на коне. Истинно, Бог тогда уберег: одна пуля-дура треуголку пробила, вторая – об нательный крест сплющилась, третья в седле застряла. Ни ему, ни мерину Лизетте никакого урону!

Славная баталия была! А в день триумфа любимая Катя еще и дочку родила. Лизаньку. Может, потому единственная из всех до зрелости дожила, трона добилась и дело отца продолжила, что Елизаветой – Божьей помощью – назвал. Все его Лизетты всю жизнь ему верными оставались, и конь персидский, и собака-ливретка, и даже шестнадцатипушечная шнява, которую по собственным чертежам вместе с Федором Скляевым построил. С людьми, даже самыми близкими, не все так ладно складывалось.

Конторка рабочая. Тоже по самоличному чертежу в Англии изготовлена. Сидя никогда не работал, только стоя – привык! Чтоб, если срочно бежать надобно, на вставание да разминку время не терять.

«Ох. Вот это порадовали! Токарню сохранили!» – ласково погладил свой любимый токарный станок. Когда дома между походами бывал, больше всего времени тут проводил. И чертил, и Указы писал, и приемы вел, и обедал. Катя со скандалом отсюдова выгоняла. На этом станке несколько месяцев свадебный подарок ей вытачивал – паникадило на шесть свечей из черного дерева да слоновой кости. Торопился с венчания, вперед всех примчался, чтоб над праздничным столом самоделку повесить. Катя говорила, что этот его подарок ей дороже всех жемчугов-брильянтов.

Похоже, похоже все представили, видно, старались. Помнят! Но – не моё, теперь уже – не моё… Музей! На стул не садись, резцы токарные не тронь, коперниковской армиллярной сферы не касайся. С одной стороны, конечно, хорошо, что помнят и память берегут, а с другой… Музей – главное доказательство, что вся жизнь твоя – в прошлом, и будь ты хоть трижды великий, хоть в тебе и больше двух метров росту, из своего далека сюда не допрыгнешь.

Сгорбился, развернулся и пошел прочь – нечего душу бередить! По лестнице подниматься не стал, силы почему-то кончились.

Не стоило сюда ходить, двадцать лет, с тех пор, как палаты отрыли и открыли, терпел, понес черт. Зачем?

Шел по Античному залу, весь мыслями в том далеке – походах, сражениях, строительстве, путешествиях, пирушках, приемах, друзьях, предательствах, верности, любви – счастье.

В полутьме резервного ночного освещения молочный мрамор античных статуй источал едва различимую зеленоватую дымку, словно бы укрывал обнаженные тела невесомыми туниками.

– Привет, красавица, – остановился возле Венеры. – Как сама? Не холодно голышом-то в наших туманах?

Венера, смутившись от неожиданности, смешалась и промолчала.

– Все же как ты на Катерину мою похожа, – качнул головой Пётр, – тело такое же крепкое, зазывное, ладное. Ни целлюлита, ни растяжек. Или ты и не рожала? Чего-то не помню. А Катерина от родов к родам только краше становилась, вот те крест. Ты хоть раз Ваське спасибо сказала, что тут живешь – в небывалом почете и почитании? Не он, торчала бы в своем Риме, среди себе подобных. Там таких – тьма, сам видал. А тут ты – единственная.

Венера склонила голову, соглашаясь.

– Как мы тогда Климента обыграли, а? Вспомнить же радостно! – Пётр засмеялся, и его смех тут же разошелся по залу гулким приятным эхом, словно отзвуки праздничного фейерверка залетели с площади.

История и в самом деле случилась презанятнейшая. Петров посланец, Кологривов, командированный в Рим для присмотра за русскими студентами, отданными для обучения искусствам, увидел в одной из мастерских статую Венеры, только что извлеченную из раскопок. Восхитился: вот бы нам в Кунсткамеру это чудо! И ведь почти сторговался, да тут тот самый Климент Одиннадцатый, папа тогдашний, издал буллу, запрещающую вывоз из Рима древностей. И уговаривали, и к дипломатическим ухищрениям прибегали – ни в какую! Уперся.