Князь Тишины - Анна Гурова

– Нашел! – почти крикнул Иван, извлекая на свет тетрадь и с гордым видом демонстрируя ее мне. Тетрадь выглядела необычно: из грубоволокнистой бумаги, в прозрачной желтоватой суперобложке с золотой надписью: «Aurum eternum».

– Что это? Дай посмотреть! – потребовала я, протягивая руку за тетрадью.

– Перед тобой, – высокопарно произнес Иван, отдергивая тетрадь, – легендарный Кодекс мастеров Чистого Творчества. Точнее, выдержки оттуда. Наверно, Антонина выписывала для собственного пользования. Для учеников, к твоему сведению, – добавил он, – сей документ запретен. Почему – не знаю. Но определенные догадки у меня есть, и я собираюсь поискать им подтверждения.

Иван принялся листать тетрадь. Передо мной замелькали страницы, исписанные мелким корявым почерком Антонины. Судя по тому, что записи были сделаны разными чернилами, их заносили в тетрадь урывками.

– А почему Кодекс легендарный?

– Потому что его никто не видел. Среди старшекурсников ходят сплетни, что его скрывают специально, потому что правила творения, по которым обучаемся мы, и те, что записаны в Кодексе, – две большие разницы. Я всегда это подозревал…

Заинтригованная, я заглянула Ивану через плечо. Записи были малопонятные, иные даже не по-русски.

– О чем там речь?

– Да так… типа словаря. Термины всякие, – отмахнулся Иван, листая тетрадь. – Мне нужно совсем другое. Законы, правила…

– «Активное воображение», – прочитала я вслух. – «Сила видимого и невидимого»… «Vera Imaginatio – материя, которая формируется с помощью иллюзии». Ни фига себе! Получается, между материалистами и иллюзионистами нет особой разницы? Не переворачивай, это же интересно…

– Отвянь… Вот! Нашел!

Иван торжественно ткнул пальцем в текст и прочитал:

«Если у тебя есть истинный дар…»

Резкий взвизг открываемой двери поразил нас, как гром небесный, а шквал холодного воздуха, ворвавшийся в кладовку, приморозил к полу. Но это были сущие пустяки по сравнению с ледяным взглядом Антонины.

– Это что еще такое?! – рявкнула она.

«Господи, как я ненавижу, когда на меня орут», – тоскливо подумала я.

– Как называется это свинство?!

– Разбой среди бела дня, – услужливо подсказал Иван, незаметно убирая тетрадь за спину. Антонина налетела на него, как голодный орел, и выхватила тетрадь, едва не вырвав ему руку из туловища.

– Да ты… знаешь, кто ты такой?!

Я машинально втянула голову в плечи, с некоторым облегчением осознав, что первый удар Иван вольно или невольно принял на себя. Ругаться Антонина любила и умела, в выражениях не стеснялась.

– Кретин безмозглый, идиот хронический, дебил неизлечимый, – зачастил скороговоркой Иван. Антонина оторопело на него взглянула.

– Тюрьма по мне плачет, кончу я маляром, ни стыда, ни совести, бездарь ленивый, выродок тупоголовый…

– Хватит, – резко, но без прежней самозабвенной ярости оборвала Антонина. Такой контратаки она явно не ожидала и даже, как мне показалось, слегка устыдилась, когда Иван самокритично применил к себе ее не самые забористые эпитеты.

– Антонина Николаевна, мы просто искали альбом по русскому искусству, – подала я голос. – У Ивана в домене не ладится…

– А кто вам разрешил в мой стол залезать?

Мы как по команде покаянно опустили головы.

Антонина прямо в куртке прошла к столу и принялась заботливо складывать в него тетради.

– Что стоите? Вон отсюда оба!

Мы не шевельнулись. Иван тоскливым взглядом провожал желтую тетрадь.

– Антонина Николаевна, а вот этот рисунок действительно про мою сакуру? – решилась я.

Вместо ответа наставница пробормотала про себя: «Ну, дорвались!»

– Деточки, шли бы вы отсюда.

Иван с тяжким вздохом вышел. Я осталась. Антонина почесала переносицу и уселась на край стола.

– Иван, куда попер? – крикнула она неожиданно. – Для кого я умные вещи читать буду?

Иван как по мановению волшебной палочки возник в дверях. Антонина полистала заветную тетрадь и зачитала своим скрипучим голосом:

– «Существует связь между душой мастера и тайной вещества. Никогда не сумеешь создать из внешнего образ того, что ищешь, за исключением, что сначала сделаешь это из самого себя… Ибо если мастер не обладает сходством с творением, никогда оно не поднимется на подлинную высоту, и не найдет он дороги, ведущей к цели».

Некоторое время в каморке было тихо.

– Поняли хоть что-нибудь?

– Чего ж тут не понять? – помолчав, ответил Иван. – Это самоочевидные вещи. Лично я так и делаю: по своему образу и подобию…

– А по-моему, здесь речь совсем не об этом, – возразила я. – Вот ты, скажем, творишь крокодильчика, и сам ему должен уподобиться. Представить себя им, почувствовать его изнутри. Тогда он получится живее.

Я сама вообще-то так не делала, разве что иногда нечаянно получалось. Иван в ответ на мою речь пренебрежительно фыркнул.

– Еще мнения будут? – холодно спросила Антонина. – Хорошо. Баня, вопрос. Знаешь, что делали перед началом работы средневековые иконописцы?

– Угу, – довольно кивнул Иван. – Перед началом работы три дня постились и молились… или вообще пока работа не закончится? Забыл.

– Не суть важно. А зачем они это делали?

– Типа, чтобы душу очистить, – высказалась я, поняв, куда гнет Антонина. – Чтобы приблизиться к совершенству. Как там… чтобы мастер был похож на творение, и наоборот. Только я думаю, что можно обойтись без этого. Есть куча примеров. Бот у нас на даче сосед – художник очень талантливый, так он ночью выкопал у нас целую грядку редиски, а на ее месте посадил свой мак и вообще ворует все, что плохо лежит… Опять-таки, если вспомнить Погодину…

У Антонины вытянулось лицо.

– Я, конечно, в Гелькины крайности не вдаюсь, – сказал Иван, – но замечу, что в моем домене и так дела идут отлично. Просто идеально.

– Хочешь сказать, что ты по жизни идеальная личность? – съязвила я.

Иван скромно промолчал.

– М-да, – уронила Антонина. – Печально. Даже не так печалят меня ваши заблуждения, как неумение слушать и слышать. Ладно, идите отсюда. Готовьтесь к тесту по управлению ночным небом. Геля, тебе вроде картинка понравилась? Ну так возьми ее себе. А если еще раз увижу, что какие-нибудь паразиты залезли в мой стол…

Почтительно пятясь, мы удалились из каморки.

– Знаешь, что я прочитал в тетрадке? – прошептал мне Иван, когда мы вернулись в мастерскую.

– Ну?

– Если у тебя есть истинный дар, то акт творения не требует ни проверок, ни ограничений.

– Прямо так и написано?