Млава Красная - Ник Перумов

Княжьи именины на Лабовской мызе нельзя сказать, что были уже в самом разгаре, но дело двигалось справно. На смену иссякающим откупоривались новые бутылки, играли музыканты, в углу занимались пуншем. Не по уставу, конечно же, но кого или чего, в самом деле, бояться штабу Второго корпуса? Да собери фон Пламмет здесь хоть сколько солдат, не сумасшедший же он, в самом деле, – своей волей нападать на Державу?.. И его величество кайзер Иоганн, разумеется, тоже не сумасшедший. Тем более, как многозначительно намекал Шаховской, Пруссия, мол, негласно обещала не вмешиваться. Дескать, неуступчивость и упрямство герцога истощило запасы даже берлинского терпения. Конечно, выносить штаб так близко к рубежу не есть хорошо, но что делать, коль в сиих богом забытых местах Лабовская мыза – единственное достойное место?

В общем, празднество ещё не успело, что называется, «как следует начаться», не теснились батареи пустых бутылок, а знаменитые винные погреба его сиятельства князя Шаховского даже не думали показывать дна.

Горели и оплывали свечи, вовсю старались музыканты, хотя никто не танцевал за досадным неимением дам; князь, отдав приказы, успокоился, опрокидывая бокал за бокалом. Глаза у именинника заблестели, щёки раскраснелись, но до того состояния, когда начинают падать под стол, ему, как и остальному собранию, было очень и очень далеко. Шаховской вообще очень гордился своим «умением», как он это называл, пить, совершенно при том не пьянея.

Возмутители спокойствия, Сажнев и Росский, куда-то сгинули – видно, почуяли, что с его сиятельством шутки плохи. И то сказать – Сажнев, медведь югорский, зверь дикий, коего в зоологическом саду выставлять или по улицам на цепи водить, – что удумал, подлец! Нет, зря, зря государь затеял эти штуцерные игрища, ставя командирами там служилых хамов, даже не гвардейских офицеров, чем побуждал в оных хамах наглость с дерзостью. Что учудил подполковник этот – на приказы наплевал, на другой берег полез… а ну как его заметили? Что тогда? Государь был особо строг и недвусмыслен, когда говорил, что даёт ливонцам последний шанс. В штабе ведь, как его ни пои, всегда найдётся пригретая змея, кто настрочит донос… да хоть тот же Ломинадзев. Льстить льстит, друг сердечный, а на самом деле, коли припрёт… Не зря ведь и не просто так вхож он и к великому князю Авксентию Марковичу, и к сухарю-канцлеру!

Какое-то время за окнами лишь завывал ветер, да, не жалея сил, лупил в ставни снег, и его сиятельство уже почти уверил себя, что страхи его напрасны, – когда ветер на улице смешался вдруг с яростной и частой ружейной пальбой, почти тут же слившейся с пушечною канонадой.

Вышколенные музыканты не сбились с ритма, лишь лица их вытянулись; но руки, словно у оловянных человечков из заводной шкатулки, продолжали двигаться, точно по собственной воле.

Зато остальные офицеры остолбенели. У кого-то из молодых даже выпал фужер, зазвенел хрусталь, а потом все разом бросились к окнам, хотя там ничего нельзя было разглядеть, кроме струй крутящегося снега.

– Что такое?! Господа, что такое?! – не выдержал какой-то молоденький и безусый корнет, приглашённый исключительно благодаря княжескому титулу.

– Мы и артиллерию ещё не подтащили…

– Ливонцы?!

– Ударили, гады?!

– Ливонцы, ливонцы. – Щёголь-поручик, приезжавший звать Сажнева на ассамблею, а теперь особо налегавший на хмельное, пошатнулся, схватился за косяк, пытаясь свободной рукою вырвать саблю. – Упились совсем, верно, чухна белоглазая…

– Кто бы говорил, поручик! – рыкнул немолодой майор, один из немногих людей в возрасте, бо́льшую часть свиты князя составляла блестящая гвардейская молодёжь.

– Да я-а, и-ик! Сейчас сам, и-ик!..